Добрый день. Спасибо за возможность выступить на Ходорковских чтениях, благодарность всем, кто пришел послушать и участвовать в обсуждении.

Давайте для начала немного проясним понятия. Во-первых, я бы все-таки не стал говорить о единодушной поддержке, которую будто бы имеет нынешний режим у населения. Если подытожить данные разных наших опросов, по разным типам вопросов, в разное время, в разных группах, то можно сказать, что до 60% взрослого населения страны принимает, терпит, готово выказать знаки терпения и даже одобрения сложившемуся режиму, особенно, если речь заходит о двух первых лицах. Вместе с тем, по моей оценке, процентов 20-25 не принимают сложившегося режима по разным причинам, опять-таки в разных группах немного по-разному. Этих людей чрезвычайно сложно соединить и представить как нечто единое, ну, если не единое, то хоть каким-то образом организованное, объединенное пусть даже какими-то виртуальными вещами. А остальные не имеют ответа, они присоединятся к той стороне, которая будет выглядеть сильней. Второй момент, относительно поддержки и доверия. Так называемые рейтинги, которые мы публикуем и другие службы публикуют, трактуются как доверие и поддержка. Строго говоря, наш вопрос обычно в этих случаях звучит так: «В какой мере вы одобряете деятельность Путина, Медведева на том посту, который он занимает?» Что стоит за таким одобрением? Понятно, что за 75-процентным одобрением, как у Медведева сегодня, а у Путина даже чуть повыше, стоит большинство. И все же есть некоторые колебания в разных слоях, в особенности они стали проявляться на протяжении последнего, кризисного года, и вот каковы эти колебания. Чаще других свое одобрение деятельности названных лиц на их постах высказывают три социально-демографические группы, которые я бы объединил одним общим признаком: это люди несамостоятельные или ограниченно самостоятельные. Это самые молодые наши респонденты, от 16 до 24 лет, чаще всего это просто учащиеся; это жители села; и, наконец, особенно, когда речь заходит об одобрении Путина, это женская часть населения страны. Первые находят в Путине что-то вроде старшего брата или удачного (непьющего, энергичного и т. п.) отца, что по нынешним временам в России редкость; вторые – аналогичного (опять-таки, непьющего, энергичного и т. д., что тоже нечасто встретишь) мужа, а для сельских жителей это городской человек, поднявшийся до высших этажей власти. Добавлю, что «людьми года» Путина и Медведева на протяжении уже ряда лет называют самые пожилые и малообеспеченные наши респонденты, пенсионеры, чаще – пенсионерки, причем Медведева – жители Москвы, а Путина – сельские жители, вот кто у нас делает сегодня «звезд». При этом преобладающая часть населения России, в отличие от некоторой части продемократической интеллигенции, не видит в Медведеве какого-то решающего отличия от Путина и в этом смысле согласна либо считать их вместе за условное одно лицо (так полагают примерно 50 процентов населения), либо – а это уже три четверти населения – склоняются в тому, что Медведев проводит ту же линию, которую вел и ведет Путин. Характерно, что интерес населения к посланию президента Федеральному собранию или к статье Медведева «Россия, вперед!», прямо скажем, невелик. Интерес к путинской «Прямой линии» по всероссийскому телевидению несколько выше, но и тут о всенародном интересе говорить не приходится: накануне «Прямой линии» собирались ее смотреть по телевизору не более чем 38% российского населения. Иными словами, ничего такого важного всерьез услышать от премьера или от первого лица люди не хотят и не ждут, ни о чем серьезном в настоящем и будущем страны спрашивать первого человека России в кризисный для нее год не собираются.

Перейдем теперь от социальной демографии к тому, что за настроения царят в обществе и какую социальную материю представляет собой то «большинство», которое «одобряет». Тут нужны пояснения. Самое важное: перед нами не собственно доверие, а скорее передоверение инициативы. Для большинства российского населения право на инициативу имеет только тот, кто выше, а в пределе – тот, кто на самом верху. Иначе говоря, это не двусторонний пакт населения и власти о взаимодействии, это пакт об отказе населения от инициативы. И большая часть российского населения от этой инициативы отказывается, по крайней мере, в том, что касается политической сферы – политики, в кавычках и без кавычек. Но точно так же перед нами, в строгом смысле говоря, вовсе не поддержка. Население России не собирается поддерживать Путина или Медведева. Оно в этом отношении делится на три равные части (ссылаюсь на данные нашего опроса в 2008 году, когда Путин уже отбыл два срока). Одна треть считает: Путин уже доказал, что может справляться с проблемами страны, вторая все еще надеется, что он докажет, а третья – не видит ему альтернативы, можно сказать, он – президент безнадежности.

Поэтому я бы меньше всего называл это поддержкой, по-моему, перед нами совершенно другой феномен. Это не доверие и не поддержка, это перенос (во фрейдистском смысле) и отказ от собственной инициативы, от собственной активности. Пусть «они» там делают, что хотят, нас при этом не слишком сильно «доставая». И это очень существенно. Совершенно неожиданные данные мы получаем, когда задаем вопрос «Чувствуете ли вы себя свободным человеком?» 60 процентов населения страны считают себя свободными людьми. Что такое эта «свобода»? В другом нашем вопросе мы спрашиваем, где больше свободы, – в странах, где человеку дают возможность в рамках закона делать то, что он хочет, либо где государство, власть, приглядывая за всем, гарантирует населению не слишком сильный разрыв между верхами и низами, хорошо оплачиваемую работу, социальное обеспечение и так далее. По тому, что уже сказано, легко догадаться о предпочтениях большинства россиян: «свободу» преобладающая часть российского населения отождествляет со справедливостью, а справедливость – с присмотром и опекой государственной власти. Но чтобы при этом власть не вмешивалась в наши дела: она а) не должна доставать (это и есть «свобода»), но от нее б) ждут время от времени знаков внимания, которые воспринимают весьма позитивно, и в таком случае, на этом основании в) люди согласны не требовать от власти ответа за то, что она делает или не делает.

Думаю, вы согласитесь: это не доверие, или, как еще говорят социологи, не институциональное или системное доверие, это, в строгом смысле слова, не социальная поддержка. Тут другое агрегатное состояние социального вещества – песок или пыль, они никого и ничего не могут «поддерживать», они лишь претерпевают, испытывают, выносят те или иные давления извне. Вот некоторые итоги уходящего года: самые сильные чувства, которые окрепли среди людей, окружающих нашего респондента (мы спрашиваем не о его собственных чувствах, а о людях, которые его окружают, какие чувства у них окрепли), главными сегодня являются усталость и безразличие. Для характеристики социальной материи, которая составляет сегодня в России «большинство» – не буду называть его обществом, а назову социумом или социальной материей – я бы употребил прежде всего эти слова, усталость и безразличие. Плюс – в меньшей степени, но это тоже заметно окрепшие за последние годы чувства – отчаяние и растерянность.

Вот такая получается композиция. Во-первых, большинство, о котором я говорю, это люди усталые и безразличные, склонные к отчаянию и растерянности (повторю, речь идет о кризисном годе, но кризис проявляет в данном случае системные черты «материала»). Второе: это люди бедные. По нашим опросам, 15, самое большее – 18% говорят, что материальное положение их семьи хорошее и что они имеют какие-то небольшие, не стратегические, а исключительно тактические сбережения. Это исключительно важная характеристика: мы имеем тут дело с массой людей, не имеющих собственности и статуса, а, значит, в малой степени самостоятельных. Третье – это люди, изолированные, раздробленные и потому практически не влиятельные: от 70 до 80% россиян признают, что не могут влиять на ситуацию у себя на работе, в городе или селе, в стране. Соответственно, это люди незащищенные, 70 наших опрошенных не чувствуют, что защищены законом. Далее, это люди привычные: они не просто привыкли адаптироваться к любой ситуации, то есть, еще раз повторю, к давлению извне, но заведомо ограничивают привычкой и свои собственные действия, и инициативу любых «других», кроме первых лиц, о чем уже говорилось. Таков механизм самоограничения в типах социума, не ориентированных на различия и не ценящих инаковость, поскольку воспринимает различие не как разнообразие, а как неравенство и, тем самым, несправедливость. Привычка здесь – средство коллективного контроля: «Не высовывайся», «Ты что, лучше других?», «Тебе больше всех надо?» и т. п. Таков механизм самоконтроля. Это сдерживающая узда со стороны самого социума вдобавок к внешнему давлению власти, но в определенной корреляции с этим давлением (власть рассчитывает на такой контроль и использует его, однако сейчас нет времени говорить об этом важнейшем механизме подробнее). И последнее: это люди подопечные, привыкшие к опеке и рассчитывающие на опеку. В этом смысле, они внутренне государственники, как бы ни были недовольны властью, сколько бы ни бурчали на нее, – большинство из них могут рассчитывать только на государственную поддержку.

При этом, повторюсь, это люди, которые считают себя свободными. Опять-таки до 60% россиян полагают, что в стране сегодня – демократический порядок, и главный демократ – понятно, кто, то же первое лицо. В этом смысле установки на дифференциацию разных ветвей власти, на независимый суд и так далее не находят поддержки у большинства российского населения. Большинство, напротив, за то, чтобы все ветви власти были объединены под эгидой президента, и за то, чтобы суд находился под контролем исполнительной власти.

Про нашу «особую» демократию не буду слишком много говорить, это должно было быть отдельным предметом, о нем отчасти говорил Лев Гудков. Замечу только, что в данном контексте слово «особый» я бы трактовал, с одной стороны, как «исключительный», экстраординарный, и «исключенный» (из общего порядка), а с другой – в семантическом гнезде таких слов, как «особое положение», «особый отдел», «особист» и так далее. По представлениям большинства населения, власть должна быть тайной, ее не должно быть видно. «Прозрачность власти» – это не язык сегодняшнего большинства в России: власть (на то она и власть!) не должна быть прозрачной. Но, со своей стороны, и большинство населения хочет быть невидимым для власти. Тактика ускользания от нее – это привычная тактика поведения людей, ориентированных на адаптацию к любым условиям. Итак, с одной стороны – непрозрачная власть, с другой стороны – как бы невидимое население. Наверху – власть без ответственности, и это тоже входит в общепринятое понимание власти. Вся полнота власти у Путина (условного Путина, фамилия может быть другой) совершенно не означает, что он будет за что-то отвечать. Именно так оно с точки зрения населения, я уж не говорю о точке зрения самого Путина. А внизу, под этим – одобрение, о котором уже говорилось, но без участия: только не включаться, не втягивайте нас в ваши дела, мы ни во что не хотим вмешиваться. Власть без ответственности, одобрение без участия.

Подытожим. Мне представляется, что нынешняя ситуация, границы ее, ее возможности меняться или во что-то переходить, определяются с одной стороны, тем, насколько власть, нынешняя властвующая группировка, что бы она ни говорила о модернизации, инновации и так далее, продолжает контролировать то, что она называет этим словами, не давая последствиям этой модернизации, этой инновации хоть сколько-нибудь влиять на конфигурацию власти, а скорее всего и на ее персональный состав. Характерно, что, когда мы в специальном исследовании опрашивали так называемые «элиты», мы получали такое их отношение к модернизации: очень хорошо, конечно, нужно модернизировать, но не при нас и не с нашим участием. Это как бы одна граница ситуации. Вторая граница – это терпение и привычка большинства населения, которые также работают ак ингибитор каких бы то ни было изменений. В этом смысле, есть определенное согласие безо всякой договоренности между тем, что делает власть, и тем, как ведет себя большинство населения. И последний пункт, можно сказать, сквозной вопрос сквозной всей нашей конференции и, в частности, этой панели: насколько долго и что будет.

Мне в этой связи хочется ввести еще одно понятие – понятие «плохих состояний». Все знают, в каком состоянии, скажем, московские тротуары и мостовые, о не московских уж не говорю. И что, кто-то верит в то, что они станут существенно лучше в ближайшее время? Кто-то видит такие силы, которые были бы заинтересованы в том, чтобы они были неплохие, наши дороги и тротуары? Скорее, наоборот: то, что они плохие, позволяет их, например, чаще ремонтировать, тем самым давая определенные возможности тем, кто ремонтирует, ну и так далее, продолжите эту аналогию сами. Плохие состояния – это состояния адаптирующихся социумов, социальных устройств, ориентированных на адаптацию, а не на улучшение качества жизни, качества власти, качества дорог и прочего. В этом смысле, у плохих состояний есть только те границы, о которых было сказано. Что дальше произойдет – скорее всего, предсказать невозможно и не дело социолога гадать. Для меня знаковой в этом плане выступает цепочка катастрофических событий последнего времени (именно они, отмечу, стали для россиян главными событиями 2009 года). Возьмем тот же взрыв «Невского экспресса». Можно представить, что произошло бы в Испании, да, собственно, оно и происходило после аналогичных взрывов: полтора миллиона народу на улицах, представители всех социальных и политических сил тем же, король Испании – во главе. Что произошло в наших условиях – кто-нибудь пикнул хотя бы? Было какое-то обсуждение? Может быть, первые лица что-то сказали по этому поводу? Может быть, кто-то взял на себя ответственность? Такая же история с клубом в Перми, и так далее, и так далее. Поэтому мне кажется, что третьей или четвертой границей, замыкающей в квадрат ситуацию, в которой мы уже десять лет живем, является вот это понятие плохих состояний, которые не ориентированы на то, чтобы быть лучше, поскольку таких улучшений ни «внизу», ни «наверху» никто не ждут и не думает в них реально вкладываться, рассчитывать, рисковать и тому подобное. Спасибо.