Владимир Милов: Мы провели совершенно замечательные сессии такого академического плана, где проделали просто, я не побоюсь этого слова, вскрытие действующего режима. Рассмотрели его со всех сторон и все, что у него внутри…

Но все же хотелось бы перевести всю эту дискуссию в несколько практическую плоскость и поговорить о практических импликациях и, собственно говоря, о сценариях. Вот у нас конференция называется «Российские альтернативы» – поговорить о том, собственно, а что ждет нас дальше. «Ресурсы и запас прочности» – так называется эта сессия. Ну, я думаю, в переводе на русский язык, это звучит как: когда же все это, наконец, кончится?

И у нас совершенно замечательная панель: здесь Борис Дубин, Евгений Гонтмахер, Александр Кинев и вот сейчас к нам присоединится Георгий Сатаров. Я думаю, что все это известные, уважаемые люди, которых не надо представлять.

Я позволю себе в качестве некоторой затравки для дискуссии сказать пару слов. Мне кажется, эта ситуация по поводу того, что нас ждет дальше и каков запас прочности этого режима, она в значительной степени напоминает историю про стакан с водой, который на половину пустой, наполовину полный.

С одной стороны, мы видим, что есть очевидные признаки того, что за этой общей стеной довольно единодушной поддержки обществом действующих политических лидеров и той политической системы, которую мы имеем, происходит что-то не то. Это видно и в данных социологических опросов. Я бы, в частности, рекомендовал из последних опросов опрос Левада-Центра конца ноября об отношении россиян к правительству. Причем он такой динамический регулярный опрос, который дает возможность сравнения с предыдущими периодами. И видно, что, скажем даже, по сравнению с ноябрем 99-го года по большинству конкретных направлений – от способности добиться увеличения доходов граждан до безопасности и коррупции, отношение к правительству, примерно, вдвое ухудшилось по сравнению, заметьте, с уровнем ноября 99-го года, – это когда речь заходит не об одобрении Путина «вообще», а о конкретике. И, наоборот, число людей, у которых вообще нет претензий к правительству, сократилось, примерно, с четверти опрошенных до всего 12%. Это, безусловно, показатель того, что подспудное недовольство накапливается.

Я могу вам сказать о некотором упражнении, которое я сам проделал, на мой взгляд, бесценное, с точки зрения изучения общественного мнения. Я пытался баллотироваться в Мосгордуму. Мы ходили по квартирам, собирали подписи. Обошли более 10 тысяч квартир на Юго-Западе Москвы. Вы знаете, мы никого практически не встретили, кто поддерживал бы партию «Единая Россия». То есть. вот наше собственное ощущение, что реальный рейтинг поддержки партии власти равен нулю. Да, люди действительно положительно оценивают некоторых индивидуальных персонажей из власти – Путина, Медведева, Лужкова. Хотя, с другой стороны, видно, например, по тем же социологическим опросам, что отношение к Лужкову меняется от очень позитивного к такому, недовольно-удовлетворительному. Вырос до максимума его негативный рейтинг.

И откровенно говоря, на мой взгляд, вот эта история, она стояла за тем, что власти пошли на такие беспардонные, беспрецедентные фальсификации на октябрьских выборах, региональных и местных, которые были даже гораздо хуже выборов в Госдуму, состоявшихся два года назад. За этим явно стоит неуверенность в собственных силах. Мы видим, например, что происходит в силовых органах, и видим, что последняя серия разоблачений со стороны сотрудников правоохранительных органов – она свидетельствует о том, что там есть большой уровень недоверия к той системе власти, которая у нас есть сегодня. Да и я сам могу сказать, как человек, столкнувшийся с правоохранительной системой и всякими там задержаниями за пикетирование и уличные акции протеста. Мы же общались довольно много, мои коллеги тут сидят, с сотрудниками органов внутренних дел. Поверьте, там вовсе нет такой единодушной поддержки правящего режима, и многие, в общем-то, не скрывают того, что готовы, в общем, симпатизировать оппозиции.

Так что ясно, что что-то происходит в отношениях между властью и обществом. Мы не можем это измерить из-за того, что по-прежнему велика роль пропаганды, и пресса не свободна, нет открытой политики. И мы уже говорили об этом и ещё поговорим. Но, с другой стороны, на мой взгляд, я бы не переоценивал ситуацию слишком оптимистично. Запас прочности, на мой взгляд, довольно большой. Во-первых, финансовый запас прочности, я имею в виду и резервный фонд накопленный, и низкий уровень госдолга. Сейчас большое видится на расстоянии. И когда мы в 2000 году после дефолта вступали в новый экономический цикл с огромным госдолгом и отсутствием резервов финансовых, то это стимулировало нас быстрее делать реформы. И у нас была гораздо более свободная атмосфера в стране. Я бы в этом плане немножко переосмыслил, вообще, насколько полезными или, может быть, вредными для страны были идеи накопления стабфонда и опережающие выплаты госдолга. Ну, вот есть эта финансовая заначка у власти, которая делает их сильными.

Безусловно, сильной власть делает то, что это гораздо более гибкая система, о чем мы говорили уже в предыдущих двух сессиях, гибкая, способная к различным внутренним политическим маневрам.

Ну, и третий аспект – то, что все-таки действует довольно эффективный социальный контракт между властью и обществом. Грубо говоря, социальные и политические свободы в обмен на свободы личные, и возможность жить в относительно свободной атмосфере, не занимаясь политикой, как главное условие. Люди имеют возможность выезжать за границу, относительно свободно перемещаться по стране, имеют возможность открывать и вести бизнес, менять работу и т. д. Грубо говоря, условия эти всем понятны, что если вы не лезете в политику, то, в общем, вы можете иметь достаточно большую степень свободы в частной жизни. Безусловно, это все составляющая, которая определяет прочность режима.

Я лично не могу вам назвать свою версию ответа на тот вопрос, каков запас прочности. Слишком неясное соотношение между этими двумя факторами. Но мне это все напоминает – вот, если мы сегодня уже начали говорить о глобальном изменении климата, – это напоминает историю с Гренландией, которая представляет собой огромную массу земли, крупнейший остров на планете. Но, с другой стороны, значительная часть этой территории находится существенно ниже уровня моря. И если все эти ледники растают, то, в общем, большую часть этой территории затопит. Друзья, вот давайте поговорим о том, Гренландия это или нет, растает или не растает. У меня нет готового ответа на этот вопрос. Я надеюсь, что мы проясним его в ходе выступлений наших панелистов и дискуссии. Давайте начнем. И я бы попросил Бориса Дубина тогда выступить первым. Коллеги, у меня есть несколько записавшихся на выступления. У меня просьба, передавать мне, если можно записочки, и я постараюсь вам всем дать слово. Спасибо.