Георгий Сатаров: Я хотел бы отнестись к сказанному сейчас. Там не адаптивность была. Там было наращивание громоздкости – это не адаптивный механизм. А это механизм девальвации единственного ресурса, которым они владели – будь то сила, будь то создание комитетов, чего угодно. Но как раз отсутствие дифференциации институтов – это отсутствие механизмов адаптивности, ровно то же самое и для нынешнего режима.

Но я хотел бы о другом сказать, я хотел бы отнестись к тому, что говорила Татьяна Евгеньевна Ворожейкина, мне очень понравилась эта ее идея о нынешнем режиме как продукте разложения советского режима.

Татьяна Ворожейкина: Это Гудков говорил!

Георгий Сатаров: А?.. Кто говорил? Гудков говорил? Ой, здорово! Спасибо. А Вы мне тоже чем-то понравились. (Смех в зале). Я потом вспомню, чем.

Так вот. Идея очень хорошая, и действительно, это уникальное обстоятельство. Но тут еще уникально, что, во-первых, это разложение уникального предшественника, правильно? Советский режим был уникален сам по себе. А во-вторых, на это разложение, как мы это с Мишей Делягиным обсуждали, он, на мой взгляд, справедливо заметил, что тут одновременно запашок, который мы-то на самом деле очень тонко улавливаем в силу заинтересованности, разложения либерально-демократического режима одновременно. И это такая смесь, довольно гремучая. И нам от этого запаха отмыться всем тяжело, о чем справедливо говорили здесь ораторы из Перми.

В результате процесса разложения создается некая особенность, очень интересная, но она не в сфере управления – она в сфере эстетики, прежде всего. И когда мы говорим о наших эстетических разногласиях с этим режимом, повторяя великого предшественника, перефразируя немного, это абсолютно правильно, ведь это уголовная эстетика. И второе – это различие в практиках с советским режимом, порожденное этим разложением. Если пользоваться его эстетикой, его терминологией, есть такое блатное выражение – «ты что, в натуре, берегов не видишь?» Это все проявляется в воровстве, во вранье, в хамстве – во всей этой уголовной эстетике они не видят берегов. У советского режима были ограничители. У одних ограничителем была КПСС, у других – ЦК, у ЦК ограничителем была та собственная идеология, которую они нам впендюривали, но, тем самым, они становились жертвой этого впендюривания, потому что они были вынуждены соотносить себя с этой идеологией. У этих – берегов нету в принципе.

И это страшно. Я человек по натуре совсем не мирный. Мне приходилось приучать себя к тому, чтобы сдерживать свои разрушительные инстинкты в общении с людьми. Но мне страшно, когда я слышу призывы к революции, слова о революции. Да, мы пережили революцию, и ничего. Это была великая буржуазная русская революция конца ХХ века, или, как говорил Салмин, первая великая постиндустриальная революция. Пережили. Но при совершенно другом режиме.

Это режим не власти, это надо понимать. Это режим банды. Это другая психология. Банда, которая сейчас не страшна, пока она притворяется властью или вынуждена притворяться властью. Но прижатая к стенке – она перестанет притворяться властью, и мы обязаны это иметь в виду.