Владимир Милов: Спасибо. Георгий, резюмируйте. Давайте.

Георгий Сатаров: Я должен предупредить, что я подавлен свалившейся на меня ответственностью. Потому что передо мной, представьте себе, довольно трудная задача. С одной стороны, я, конечно же, заранее готовился, тем более что с некоторыми текстами и соображениями, естественно, заранее был знаком. С другой стороны, я услышал здесь много интересного, вплоть до многих соображений, которые дополняли целостность той конструкции, которую я хочу предложить вам.

В соответствии с той логикой рассуждения о режиме, которая здесь развивалась во времени, я начну с того отличия, которое, на мой взгляд, принципиально отличает путинский режим от режима предшествующего – не ельцинского, естественно, поскольку он ельцинский отрицает, – а от советского, но не только, и других тоталитарных режимов. За небольшими исключениями, главная стратегия, а я подчеркиваю, стратегия – это не план, как сейчас часто величественно называют любые идиотские планы, а стратегия – это метод, вообще-то. Так вот, базовая стратегия путинского режима – это мелкие шажки, это стратегия малых дел. Те большие изменения, которые произошли с нашим режимом, за редчайшими исключениями вроде величественного шага по внедрению округов – семи округов (вот такая колоссальная реформа, фантастически эффективная и начисто забытая), это в основном малые дела. Потихонечку корежилось избирательное законодательство, о котором говорил Александр Кынев, step by step, причем, некоторые шаги абсолютно тихо происходили. Потихонечку усилился контроль над бизнесом, над СМИ, и так далее, и так далее.

Он очень осторожный, этот режим, очень опасливый, а я напомню, в контрасте ему советский режим – это режим грандиозных планов и грандиозных свершений. «Я планов наших люблю громадье!» – так было вначале и так было до самой его смерти, вплоть до поворота рек, о котором здесь упоминалось.

А теперь я от этой стратегии, которая отличает нынешний режим от предшественника, я перейду к тому, что он наследовал от предшествующего режима. К тому, что на самом деле составляет очень плавную, постепенную, эволюционную наследственность. Для того чтобы понять природу режима и понять его перспективы, вот это наследование, вот эти сходства важны, поскольку они обладают определенной прогнозирующей силой.

Каждый маленький шаг подразумевает некоторое микрорешение, которые принимаются постоянно, в режиме on-line. Но эти решения не принимаются абсолютно хаотично, они погружены, естественно, в некое, как модно в науке говорить, ментальное пространство, представление о мире, о должном, о сущем, и прочее, и прочее. Я сейчас попробую несколько таких различений вам показать. Они имеют разную природу, некоторые из них действительно имеют ментальную природу, другие имеют практическую природу, некоторые из них вы, на самом деле, хорошо знаете, я напоминаю о них. Некоторые меньше дискутируются и являются для нас, для ИНДЕМа, я имею в виду, некими побочными продуктами наших исследований. Я буду перечислять так: название, потом – как это реализовывалось в советском режиме и какова была потенция в ельцинский период. Не реализация, конечно, но к чему был направлен некий вектор изменений, сдвигов и так далее.

Итак, первое. Общая картина мира. Ее, со свойственной ему афористичностью, в самом начале, еще до восшествия на престол, выразил мистер Икс, по выражению Мариэтты Омаровны, Владимир Владимирович Путин. В своей книжке предвыборной он сказал так: «А жизнь на самом деле – простая штука». Знаете, да? Это базовая вещь. Это было абсолютно свойственно советскому режиму, как и любому авторитарному. Их идеологии, их как бы научные картины мира были привлекательны и соблазнительны своей простотой. Что разделение по классовому признаку, что разделение по расовому признаку, это всё привлекательно, потому что примитивно; я не говорю о соответствии действительности. Ну, понятно, что можно говорить о классах, понятно, что существуют расы, я сейчас говорю о картине мира, а не о ее легких, отдельных и не всегда существенных фрагментах. Новая реальность, новое представление о реальности было совершенно другое – мир сложен, и это подтверждалось экспериментально, это подтверждалось практикой режима, потому что появление во власти таких аномальных персон, как ваш покорный слуга или Эмиль Паин, который здесь до меня сидел, было вызвано именно представлением новой власти о том, что жизнь сложна, поэтому были востребованы люди, которые, как им казалось, могут в этой сложности разобраться.

Второе. Базовые социальные отношения – то, что отличает демократическое устройство общества и власти от недемократического, в том числе тоталитарного. В недемократических режимах базовые социальные отношения – отношения вертикальные. Это, прежде всего, отношения властного доминирования, это вертикальное доверие и так далее. В демократических режимах, и это начинало формироваться в эпоху Ельцина, и тому опять же есть экспериментальное подтверждение, доминируют горизонтальные отношения – конкуренция, кооперация и так далее, и так далее. И, соответственно, сопряженное свойство власти – власть в демократических режимах обслуживает горизонтальные отношения, власть в недемократических режимах обслуживает вертикальные отношения. Значит, обслуживание вертикальных отношений – это то, что наследовано, и, соответственно, выстраивание вертикали – наследовано путинским режимом из советских времен.

Третье – контроль. Понятно, что путинский режим и советский режим – это постоянное расширение сфер контроля. В ельцинские времена – это сужение сфер контроля. Я хочу на всякий случай уточнить, поскольку меня легко заподозрить в апологии ельцинского режима. Надо понимать, что черты режима, которым мы приписываем знак плюс, очень часто формировались в условиях этого режима, не исходя из каких-то благородных побуждений, а по совокупности совершенно других причин, например, слабость власти, например, полное отсутствие государства в момент перехода от Советского Союза к России. В частности, какое там, к черту, расширение сфер контроля? Для этого нужны хоть какие-то инструменты, а они только формировались.

То же самое относится к четвертому. Речь идет о расширении сфер регулирования, которое свойственно тоталитарному режиму и режиму Путина как наследованному, и, наоборот, сужение сфер регулирования, которое было свойственно ельцинским временам.

Пятое – институты. Для недемократических режимов, и здесь опять линия генетическая от Советского Союза к нынешнему режиму, это централизация и монополизация институциональная, то есть превращение власти в некий моноинститут, который абсорбирует все остальное как небольшие подразделения, и, напротив, децентрализация, автономизация, которая происходила, volens nolens, еще раз подчеркиваю, в ельцинские времена.

Шестое – принятие решений. Закрытость, которая свойственна была советским временам и которая снова возникла во времена Путина, и, наоборот, открытость, которая часто даже Ельциным подчеркивалась, в форме, близкой к комической.

Седьмое – кадровая политика. Опять же, для недемократических режимов, это было очень свойственно и Советскому Союзу и наличествует сейчас – это, во-первых, закрытые кадровые механизмы и непубличные мотивы принятия кадровых решений – я избрал самые деликатные из слов, которые мне пришли в голову. Понятно, какие подстановки здесь уточняющие можно сделать. Ну, и общая тенденция номенклатуризации. Помните, как шутили в советские времена: «его с бань перебросили на музеи»? Ровно так происходит сейчас, когда при этой осторожной охранительной политике свои кадры они переставляют с места на место. Тот вариант, который возникал в ельцинские времена – это и открытость, и соотнесенность с общественным мнением. Опять же мой личный опыт и опыт моих коллег по работе в Кремле – это первый приходящий в голову пример, потому что наше вовлечение в ряды чиновничества было обусловлено как раз публичностью и созданной средствами массовой информации экспертной ауры: «эти люди знают, про что они говорят по телевизору, и, вот смотрите, мы их взяли во власть, они будут теперь нам говорить, что и как надо правильно делать. Поэтому они хорошие люди, и вы нам можете верить, что мы будем теперь правильно делать». Логика такая.

Восьмое – экономика. Главный параметр, о котором здесь говорилось уже неоднократно, и Татьяна Евгеньевна Ворожейкина приводила очень яркие примеры базисности этого различения, – это слияние власти и собственности. Оно имеет несколько различную природу, конечно, в Советском Союзе и в нынешнем режиме, но оба варианта равно губительны. И облегченность слияния власти и собственности сейчас естественно обусловлена тем, что это было привычно в советское время. При Ельцине, что ни говорите, разделение власти и собственности происходило, медленно, со скрипом, но это было фактом.

И, наконец, девятое – внешняя политика. Здесь много различений. Одно мне кажется главным – это потребность во внешних врагах для недемократических режимов. Это было важно для советской власти, ровно так же это важно и сейчас. В ельцинские времена, наоборот, и мы это отчетливо видели, был постоянный поиск новых партнеров, и как-то о врагах не было потребности говорить.

Это, естественно, неполный список, я здесь полностью исключил сферу политической конкуренции. Это настолько банально и очевидно, что я специально даже не стал включать ее в приведенный перечень.

Каков же главный результат? Есть преемственность гораздо более глубокая, чем нам кажется. Есть очень много сходств между поздним периодом последних Романовых, и наиболее несчастного среди них в первую очередь, последних лет брежневизма и остатков Советского Союза, и того, что мы имеем сейчас.

Приведу один из главных признаков, очень интересный, абсолютно преемственный. Об этом писал Павел Берлин, один из замечательных социологов конца XIX – начала XX века (в России тогда была потрясающая школа социологии, в том числе – социологии чиновничества). Он писал про царский режим примерно такими словами: «царский режим использует коррупцию как инструмент покупки лояльности чиновников». Ровно то же самое происходило, даже в расширенном масштабе, не на уровне индивидуальных конвенций, а на уровне конвенций с целыми союзными республиками, во времена Советского Союза. Кстати, на том Советский Союз погорел, когда Андропов эту конвенцию разрушил, и поэтому республики прыснули прочь, как только путы ослабли. Ровно то же самое происходит – в еще более патологических масштабах на индивидуальном уровне – и сейчас с путинским режимом.

В совокупности с тем, что я перечислил выше, я не буду промежуточные выкладки приводить, а сразу перейду к формулировке теоремы без доказательства (вы достроите на самом деле легко эту цепочку, исходя из того, что я говорил выше).

Я утверждаю следующее. Нынешний режим не имеет внутренних, подчеркиваю, внутренних ресурсов самосохранения и самоподдержки. И это роднит его и с последними годами советского режима, и с последними годами царского режима. Там чрезвычайно много общего при более подробном анализе, а в первую очередь – полный развал внутренних механизмов адаптации, внутренних механизмов, так сказать, поддержания равновесия, гомеостазиса. Режим, самосжирающий себя изнутри.

И когда Делягин здесь упоминал о коррупции, он был абсолютно прав. Что значит растущая коррупция, чего не договорил Миша Делягин? Коррупция всегда есть следствие неэффективности. И когда мы видим растущую коррупцию, это значит, что за ней стоит растущая неэффективность. Если мы соберем факты этой неэффективности, ну, например, когда одновременно президент и премьер дают указания этой своей бюрократической группе отъехать от некоторой частной собственности, одновременно два, резко, и – не происходит ничего. Продолжают сжирать эту собственность, абсолютно плюя на указания как Икса, так и Игрека.

До меня здесь приводились некие примеры эффективности. Но, если мы их отрефлексируем, то мы увидим, что эти примеры относятся только к одной сфере. К сфере самосохранения. Но тут то снова возникает вопрос об эффективности. Если мы буквально подойдем к этому термину, соотношения, так сказать, условий задачи, принятых мер и полученного результата, то мы увидим две вещи. Первое – масштаб усилий, направленных на самосохранение, абсолютно не соответствует масштабу угроз. Если вы мне назовете хотя бы одну реальную угрозу со стороны тех, против кого направлены эти усилия, естественно, то я буду чрезвычайно благодарен. Второе касается эффективности по результату, это мы с вами проверить пока не имели возможности, за теми исключениями, которые здесь упоминались. Когда действительно возникали легкие признаки социального недовольства, тут же власть набрасывалась на них с купюрными объятьями, даже с дождем: «вот-вот-вот, только, пожалуйста, поосторожней». Поэтому говорить здесь об эффективности довольно трудно, а что касается эффективности решения задач, прописанных в Конституции, то есть задач публичных, то тут уж говорить не о чем.

Так вот, где же все-таки ресурсы, поддерживающие существование этого режима? Они лежат вовне. Это вроде такой картинки. Представьте себе трухлявую избушку зимой, абсолютно засыпанную сугробами, и эти сугробы поддерживают эту избушку стоймя. Как только они растают, держаться стенам будет не за что, и они рухнут. Вот это примерно такой образ.

Есть три важные сферы, как бы внешние по отношению к этой власти, как она мыслит себя. Не такой, какова она есть, а как она мыслит себя. Первая – экономика. Власть не мыслит себя как власть, адекватно занимающаяся экономикой, то есть защищающая права собственности, обеспечивающая контрактное право, стабильность правил игры и так далее, и так далее, им на это наплевать. Для нее экономика – это нечто другое, и об этом здесь говорили Алексащенко, и другие. Для них экономика – место разбоя, если угодно, гуляй-поле такое. Или пастбище – как угодно это называйте. Там действительно есть проблемы внешние по отношению к этой власти, которые опять же мы не очень правильно квалифицируем, апеллируя к мировому кризису. Этот кризис – подарок для нашей власти. Потому что мы живем в условиях двух кризисов. Первый кризис – это свой, внутренний, вызванный абсолютной управленческой дисфункциональностью, нарастающей уже очень давно и уже дошедшей до маразматических пределов. А второй – это кризис импортированный, навязанный нам проклятыми Соединенными Штатами и их попутчиками, и большего подарка придумать трудно, потому что свой собственный внутренний кризис, за который ответственны они, теперь можно списывать на Соединенные Штаты, на их ненавистную финансовую политику, и прочее, и прочее. Ну, и приятно, конечно, думать, как сами Соединенные Штаты от этого и рухнут. Тем не менее, если говорить о реальной экономике, реальной финансовой сфере, то эти проблемы, эти вызовы, безусловно, не изжиты, я думаю, что картина здесь мрачнее, чем даже говорил Алексащенко. Ведь у нас не может идти речи о выходе из кризиса. Мы лишь можем вернуться в предкризисное состояние.

Вторая сфера, абсолютно внешняя для нынешней власти, это то, что по наивности нам захотелось бы назвать сферой их регулирования (в смысле совокупности объектов регулирования), но они это так не воспринимают. Они это воспринимают как сферу систематических неприятностей. Устаревшая инфраструктура, неадекватные метеорологические условия, которые являются постоянным вызовом для нашей власти, напасти, вроде зимы, сопровождаемой холодами, или весны, сопровождаемой наводнениями, и так далее. Устаревшие производственные мощности, human factor, от которого горит всё и сходит с рельс, это как бы внешние вызовы по отношению к этой власти.

Но самое, конечно, существенное и опасное, не зря они выстраивают столько бастионов, это, конечно, третья сфера – общество, абсолютно безобидное и абсолютно безопасное. Здесь много об обществе говорилось, но я опять высказываю свое категорическое недовольство тем, как об этом говорилось. Я высказывался на эту тему на прошлых чтениях, но я вынужден повторяться. Нам бессмысленно мерить среднюю температуру по больнице. Политические потрясения вызываются не параметрами этой температуры. Они вызываются параметрами 3-4, максимум 5% населения. Но эти 3-4-5% мы изучаем гораздо меньше, потому что мы увлечены измерением этой средней температуры. Ну, мы рассказали сейчас опять себе о том, что наше население пассивно, что оно готово терпеть эту власть и оно является участником некого неформального контракта с этой властью, но это не определяющее. Власть свергает не усредненный народ, а народ очень маленький и абсолютно не усредненный. И нам нужно в этом разбираться и думать о том, что делать здесь.

Но здесь тоже, хотя я это различение провожу, здесь тоже особого благополучия не наблюдается. Я, конечно, не говорю об этой аудитории, она слишком селективна, но конечно, общие настроения среди тех миллионов, которые по стране выходили на митинги, это, конечно, разочарование, апатия, равнодушие, конформизм, цинизм.

Насколько это трагично? Я тоже, по-моему, об этом говорил и вынужден напоминать снова. Напоминать об этом замечательном феномене, вскрытом социальной психологией, и огромное количество экспериментов по этому поводу, он называется фундаментальной ошибкой атрибуции. Речь о том, что когда мы объясняем себе действия людей, мы слишком часто приписываем, объясняем эти действия их индивидуальными свойствами, установками, расой, чем угодно, а не обстоятельствами, в которых они действуют. Вот в этом заключается ошибка. Обстоятельства важнее, чем мы думаем.

Здесь говорилось о пропаганде, к примеру. Я напомню, что советская пропаганда способствовала формированию ровно такого же конформистского человека, что и ныне. Это приводило для этого круга в несколько миллионов человек ровно к тем же эффектам – эскапизм, выгулка собак в девять ноль-ноль, когда начиналась программа «Время», что и сейчас происходит, ровно то же самое; это продолжалось почти до самого последнего момента, а через два года они миллионами вышли на площади. Что, за два года изменились установки и диспозиции людей? Так не бывает. Изменились условия. Условия меняются быстрее. И меняются абсолютно непредсказуемо, и непредсказуема эта реакция. Это как с модой, которая может меняться стремительно, и спусковые крючки изменения моды абсолютно непредсказуемы, а ведь мода – это существенно.

Я напомню разговор в курилке начала 1991 года. «Ты вчера на митинге был?» – «Нет, не был, все дела» – «Нет, мужик, надо сходить, ведь так жизнь пройдет мимо». Сейчас: «Петрович, ты завтра пойдешь опять на митинг?» – «Ну да» – «Ну, ты совсем отмороженный». Вот различия в моде, вот различия в установках. Мода меняется быстро. Она меняется непредсказуемо, но есть элементы управления, между прочим. Поэтому не все так безнадежно, как это кажется. Другое дело, трудно с ходу рецепт рекомендовать.

И последнее, как призывала Лилечка Шевцова. Она призывала отнестись к выступлению Мариэтты Омаровны. Очень трудно это сделать, совершенно обезоруживает рациональность ее расчетов, которые она нам продемонстрировала. Действительно, зол всего два, больше зол нам не предложили. Добров, как-то ощутимых более или менее, нету. Понятно, что для большинства из нас попытка примкнуть к этой логике сопряжена с преодолением каких-то внутренних барьеров, чрезвычайно серьезных, я это знаю по собственным барьерам. Но, если мы попытаемся как-то отрефлексировать наше собственное отношение к мистеру Игрек, то я напомню, и наше скептическое отношение к нему – там никакой харизмы и так далее, то я напомню просто то, что писал М. Вебер, и что мы постоянно забываем, что харизма – это не личное свойство человека, это то, что ему приписывают люди на том основании, что он власть. Это очень важно. Это платье короля, которое шьется помимо него и надевается не им, а другими.

Хотите типичный пример? Это мистер Икс. Вспомните, что писали о нем, о его потенциальной харизме, когда Ельцин сказал: «Вот мой преемник». Все подняли его на смех. Тогда все говорили: «Вот, Борис Николаевич угробил карьеру мужика». И результат. Кто у нас главный измеритель харизмы? Социологи сказали – женщины. Правильно? Когда они говорят: «Ой, какие у него сексуальные локти».

У меня для себя внутреннего ответа нет. Я бы просто предложил не отмахиваться, не подумав, в том числе и коллективно, от того, что нам сказала Мариэтта Омаровна. Есть неприятный шанс, что такое решение может нас расколоть довольно существенно. Поэтому надо думать и обсуждать. Спасибо.