Наталья Горбаневская

Очень хорошо помню, как мы с ней на двух машинках «отстукивали» «Хроники». Так странно говорить о ней в прошедшем времени.

Галя Фикен-Габай

Это ее свойство самиздатской машинистки определило потом и оставшуюся жизнь. В 84-ом году, когда она была еще очень активна у нас в приходе, и вообще, у нее были силы, о. Михаил (Меерсон) как-то попросил ее помочь по хозяйству перед приездом архиерея. Надо было что-то там вымыть, накрыть на стол и найти добровольцев, чтобы приготовили какое-то угощение. Надя, помогавшая безотказно, говорит: «Батюшка, не волнуйся, я тебе все вовремя напечатаю!» Мы с ней потом долго цитировали эти ее слова: когда у меня, например, родился первый ребенок, и она часто покупала мне продукты и пеленки. Каждый раз, когда она входила к нам в квартиру, я спрашивала: «Ну как, напечатала?» Были и другие смешные сцены. Она очень любила мою маму (и взаимно, причем мама моя была человеком психически не очень стабильным) и стала ее крёстной, как несколькими годами раньше – крёстной Зиночки Житомирской, мамы Кости Эрастова и кузины моей собственной крёстной матери Маши Шмаиной. Зиночка умирала от рака, и с ней надо было много времени проводить в больнице, и потом, когда мы вспоминали это время (именно оно меня с Надей сблизило и отчасти привело ее к нам в церковь), мы это то же стали называть «всё напечатать». Потом она так же безотказно и как-то весело ходила за умиравшей Тоней Козловой. В моменты тяжелейшей депрессии, которой Надя оказалась особенно подвержена в эмиграции, только одно могло ее поднять и как-то мобилизовать: когда кому-то было совсем худо. Тут она совершенно забывала о себе. Апостол Любви Иоанн говорит, что совершенная любовь изгоняет страх. Я видела, как она изгоняет депрессию. Любовь--это когда можешь, причем с легкостью, забыть о себе. Это было удивительно. У Нади уходила вся резкость суждений, вся мрачность депрессии, все заботы о том, как кто к ней самой относится (а это было нелегко в течение многих лет эмиграции, и в нашем изводе склонной к партийности и безжалостности), и на их месте появлялось бесконечное терпение и сострадание сиделки.
И еще: она была необыкновенно красива, и не только в молодости. Помню, однажды мы с маленьким тогда Илюхой (моим старшим сыном) гуляли у нас в парке, и там был какой-то плющ. Я его ободрала и сделала из него венок Наде. Смотрю--она вылитая фигура справа от зрителя от Весны Ботичелли! Сильнее всего эта красота проступала когда она совсем забывала о том, как выглядит, и занималась только другими – часто детьми. У нее было много крестников в нашем приходе – потому что она умела вот так забывать о себе ради других.
Надежда, не прощаюсь. Не «прощай», а до свидания! Но прости.
А вот и ссылка к картинке. Если разбирать по деталям, то немногие окажутся похожими, но общий облик необыкновенно похож, каким-то неуловимым веянием прекрасного.
http://www.mystudios.com/art/italian/botticelli/botticelli-primavera-detail-1482.jpg

Ольга Меерсон

Я в первый раз увидел Надю на «вторнике» у Павла Литвинова. У ведущих диссидентов были приемные дни. «Вторники» Литвинова пользовались самой большой популярностью. Там была вся диссидентская Москва. Потом я встречал Надю и у генерала Григоренко, и у Петра Якира, и у Ильи Габая. Она не могла печатать дома, и печатала самиздатовские материалы на квартирах у генерала, у Петра, у Ильи. Она устроилась работать в больницу, сутки дежурить, трое суток свободна, и в эти дни печатала с утра до вечера. Леонид Плющ привез из Киева мемуары Олицкой, сказал, что это единственный экземпляр. Надя не выходила две недели из квартиры Иры Якир на Рязанском проспекте. Книга была отпечатана и вскоре вышла на Западе. Кроме диссидентских материалов Надя перепечатывала и все значительное, что появлялось в самиздате: «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Раковый корпус» и «В круге первом» Солженицына, «Технологию власти» Авторханова и многое другое. Она была неутомимым солдатом демократического движения России. Она говорила мне, что она хотела бы быть в тюрьме, потому что ей стыдно перед теми, кто погиб в неволе.
Она хотела выйти на площадь после ареста генерала Григоренко и Ильи Габая в июне 1969 года. Она заказала Кожаринову, который помогал мне в размножении самиздата, сделать большие фотопортреты генерала и Ильи. Он рассказал об этом мне, зная, что мы близки. Я просидел у нее целый день, уговаривая ее отказаться от своего замысла. В конце концов Надя согласилась. Но в июне 1971 года она привела в исполнение свой замысел сказать гебистским мерзавцам, что есть люди, которые их не боятся. Она вышла на Пушкинскую площадь с плакатом «Свободу политзаключенным в СССР. Свободу Владимиру Буковскому». Она получила за пять минут на площади пять лет ссылки.
Теперь Нади нет. Она в Царстве Божьем. Надя принадлежит к тем, о ком Христос сказал: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».

Виктор Красин