27-29 мая в Российско-Немецком доме в Москве прошла российско-германская психоаналитическая конференция «Травма прошлого в России и Германии: психологические последствия и возможности психотерапии», организованная Институтом практической психологии и психоанализа (Москва), Институтом Зигмунда Фрейда (Франкфурт-на-Майне), журналом «Psyche» (Франкфурт-на-Майне), Московским психоаналитическим обществом, Международным Союзом немецкой культуры, Российско-Немецким домом и Международным историко-просветительским, правозащитным и благотворительным обществом «Мемориал».

Общей темой конференции были психологические следы, оставленные на судьбах нескольких поколений, на отдельных людях и обществе в целом тоталитарными режимами в России и Германии, Второй мировой войной и других социальных потрясений ХХ столетия.

Ряд докладов и дискуссий был посвящен репрессиям 1917-1953 годов, ставших самым тяжелым травматическим опытом в истории России. Трагедия репрессий коснулась практически каждой семьи в России, и организаторы конференции назвали психотерапевтическую работу с пациентами из пострадавших семей и ее осмысление своей важнейшей задачей.

Доклад кандидата психологических наук, доцента кафедры психоанализа московского Института практической психологии и психоанализа Каролины Солоед «Психологические последствия репрессий 1917 – 1953 годов в судьбах отдельных людей и в обществе» основывался на многочасовых интервью с 15 бывшими политзаключенными – репрессированными во втором поколении (родители, главным образом участники революции и Гражданской войны, также были репрессированы). В исследовании были выявлены общие и индивидуальные психологические следы этого травматического опыта.

Докладчица отметила, что страх и вытеснение травматических переживаний перешли в третье и четвертое поколение советского и постсоветского общества. Коллективная амнезия, отсутствие работы совести разительно констатируют с ситуацией в Германии, где интеллектуалы и общество постоянно обсуждают исторические травмы (в частности на телеканале «Pro 7»). Между тем отечественные публикации по этой теме единичны. Отвечая на вопрос о резонансе своего исследования Каролина Солоед сообщила, что после выхода статьи на немецком языке в журнале «Psyche» она получила много сочувственных писем, тогда как на публикацию в «Московском психотерапевтическом журнале» не откликнулся никто.

Руководитель отдела социально-политических исследований Левада-центра Борис Дубин в докладе «Непризнанные травмы и опыт повседневного насилия в сознании современных россиян» привел многочисленные данные социологических опросов последних лет, характеризующие опыт насилия в жизни сегодняшних россиян (насилие в семье, на улицах, в государственных институтах, войны, терроризм и т. д.). «Привыкание к насилию – сущностная характеристика строя, на руинах которого мы живем», констатировал докладчик.

Ведущим признаком социальной системы выступает «институционализация чрезвычайного» («Особый – самое востребованное слово в советскую эпоху». Юрий Левада). Это обеспечивает мобилизацию всех ресурсов, размывание законов и норм, концентрацию власти и абсолютное подчинение всех («В осажденной крепости любое неповиновение приравнивается к государственной измене». Пьер Клоссовски). Модельные институты политической системы – силовые. Армия, завод, школа и т. д. строятся по одному образцу. Человек оказывается в ситуации безальтернативности, он может только приспосабливаться, отказываясь от любых попыток что-либо поменять, «как бы не было еще хуже».

В такой системе нет места для проживания травмы – возможны только травма или забвение о ней. Это одна из причин, по которым «советское неуничтожимо», как выразился Борис Дубин, но позже поправился: «Советское живуче». Российское общество – «рассеянная масса» атомизированных людей; западный социолог сказал бы, что общества как такового нет. Дело интеллектуалов – быть собранными и собирать вокруг себя людей, восстанавливая ценности самостоятельности, состязательности и солидарности.

Сотрудница Центра устной истории и биографии Международного общества «Мемориал» Ирина Островская представила программу «Мемориала» «Последний свидетель». Она не согласилась с Борисом Дубином, сказавшим, что в России уже началась эпоха, когда непосредственные свидетели сталинизма практически умерли. «Последний свидетель» – видеопроект, в рамках которого записано 230 часов видеоинтервью с 65 человеками – пережившими репрессии и их потомками. Некоторым из информантов – за 90 лет. Участники конференции посмотрели и обсудили два небольших фильма, смонтированных из этих записей: «Дети АЛЖИРа» (АЛЖИР – Акмолинский лагерь жен изменников родины) и «Раскулачивание».

Доклад действительного члена Московского психоаналитического общества, члена Международной психоаналитической ассоциации Марии Тимофеевой «Травма прошлого (сталинского режима) в клиническом материале российских пациентов» был построен на примерах из личной терапевтической практики автора.

Российский психоанализ, возродившийся в 90-х годах, по наблюдению М. Тимофеевой, имеет тенденцию оставаться «чистым», работая только с травмами детства и избегая разговора о социальной природе травм прошлого. Процесс переработки травмы как важная функция всей культуры, казалось бы начавшийся на рубеже 1980-90-х годов, серьезно затормозился – сегодня в обществе явно преобладают защитные механизмы.

При этом даже в реакции на недавние теракты в московском метро многие россияне демонстрируют характерные проекции – страхи не перед «чужаками», а перед собственным государством, воспринимаемым как сила, враждебная человеку.

Тематический блок конференции, посвященный травмам тоталитарного прошлого в России, Германии и Чехии, завершил круглый стол «Преодоление тоталитарного прошлого: зарубежный опыт и российские проблемы» (ведущая Каролина Солоед), в котором приняли участие директор Левада-центра Лев Гудков, психолог, сотрудник Института США и Канады Наталья Кигай, исполнительный секретарь политического комитета партии «Яблоко» Галина Михалева, Ирина Островская, Мария Тимофеева (Москва), главный редактор журнала «Psyche» доктор Вернер Болебер (Франкфурт-на-Майне), директор Института психотерапии и прикладного психоанализа Ирена Мисселвиц (Йена) и директор Института психоанализа Чешского психоаналитического общества доктор Михаел Шебек (Прага).

«Преодоление прошлого в России не состоялось», – это резюме Льва Гудкова никто не оспорил. Общественная работа в этом направлении происходила между 1988 и примерно 1995 годом, но после, несмотря на наличие таких организаций как «Мемориал», перестала оказывать заметное влияние на массовое сознание.

В Германии преодоление последствий нацизма проходило несколько фаз: юридическое осуждение преступлений, совершенных государством; меры по пресечению возможности воспроизводства подобной практики; преобразование институциональной системы; принуждение к моральному признанию, постепенная рационализация, изучение прошлого и отражение в образовательной, воспитательной и других сферах. В России процесс рационализации прошлого шел активно, но неглубоко – осуждалась главным образом личность Сталина, репрессии, но не была прояснена связь между институтами режима и государственными преступлениями. На короткое время возник острейший кризис национальной самоидентификации, который затем дал волны национализма, ксенофобии, жажды сильной руки, на которые потом опиралось установление путинского режима. Быстрее менялись экономика, коммуникации, а символические структуры – политика, образование – остались почти незатронутыми. В результате образовалась новая идентификация с властью, своеобразный комплекс национально-консервативного фундаментализма, сильнее всего выраженный в молодых поколениях. Силовые институты приняли на себя культурную функцию и стали утверждать символы национального превосходства и агрессивности. Представление о насилии как культурном коде (утверждение Себя через дисквалификацию Другого) было реанимировано во всех сферах от политики до культуры.

Память о репрессиях лучше сохраняется в селе и на окраинах, а в крупных городах люди об этом знают, но моральная оценка их не интересует, поскольку нет авторитетных носителей такой оценки.

Систематическое вытеснение памяти о травме формирует «комплекс узника», соединяющий апатию и агрессию (Б. Беттельхайм).

Не осмысляется и мировой опыт, сказал Лев Гудков, – кроме Ханны Арендт, ключевые книги (К. Фридрих, З. Бжезинский, «Неспособность к скорби» Александра и Маргарет Мичерлих и др.) так и не переведены.

Эта пессимистичная картина вызвала возражения Галины Михалевой, перечислившей ряд политических и культурный акций партии «Яблоко», имевших общественный резонанс, в том числе выпущенные в сотрудничестве с «Мемориалом» CD-альбом «Жертвы политического террора в СССР», брошюру «1937-й: Статьи и документы» и книгу «Преодоление сталинизма».

Ирина Островская привела в пример работу архива и других структур «Мемориала», куда каждую неделю обращаются десятки людей в поисках информации, консультаций, материалов о репрессиях, приносят собственные документы и материалы. Ежегодно приходит более 2 тыс. работ на конкурс школьных исторических исследований «Человек в истории. Россия – ХХ век», значительная часть которых посвящена этой теме. В то же время, заметила И. Островская, даже наши постоянные посетители, жертвы репрессий, – продукты советской идеологии (так, один из них на днях произнес: было всего два человека, которые бескорыстно болели за людей – Иисус Христос и Ленин).

Обсуждая с немецкими коллегами более успешное преодоление последствий тоталитаризма в Германии, Наталья Кигай указала на то, что там травма укладывалась в период жизни одного поколения; в России она растянулась на несколько поколений – в результате то, что было психологической аномалией для старшего поколения, следующим уже воспринималось как норма, и этот эффект затем мультиплицировался.

Еще более осложняет картину то, что травма, полученная страной в ХХ веке, была не первой. Р. Пайпс писал, что большевизм был принят так потому, что в этой стране еще недавно было крепостное право. Многие психологические особенности российского человека, которые на этой конференции рассматривались как последствия травмы советского периода, были описаны уже в публицистике Н. С. Лескова («Пожары», «Пагубники», «О переселенных крестьянах», «О наемной зависимости» и др.). И политические меры вроде коллективных переселений принимались уже в XIX веке.

Наталья Кигай процитировала Славоя Жижека: «Но ведь есть люди, для которых травма – это обычное состояние, так сказать, образ жизни. Например, в странах, где бесконечно ведутся войны, вроде Судана и Конго. Этим людям негде спрятаться от травмирующих переживаний. Они даже не могут сказать, что их преследуют призраки пережитого, поскольку прожитое отнюдь не стало призраком, оно никуда не ушло… Самое ужасное в их положении, это перманентный характер травмы». Это применимо и к российскому населению.

То, что палачи в России так и не были юридически осуждены, и то, что многие вершители репрессий сами оказались в роли жертв, позволяет им не каяться и глумиться над самой идеей покаяния – и это тоже отодвигает перспективу примирения в обществе.

В этих условиях «сплошной перверсности» российской жизни необходимо постоянно, так же как умываться и чистить зубы, заниматься психической гигиеной – своей личной и общественной, вырабатывать язык и площадки для рациональной коммуникации.

На обсуждении итогов конференции ряд участников – практикующих психоаналитиков, отмечал как теоретическую, так и практическую важность конференции «Травма прошлого», и высказывался за то чтобы сделать ее ежегодной. Найдутся ли для этого возможности – вопрос открытый.

Николай ГЛАДКИХ,
Международный «Мемориал»

Фото автора