к оглавлению


BIGPETR1

 

Глава 5

Российский путь

 

Умом Россию не понять...

Ф.Тютчев

Свобод российских не понять,

Чужим аршином их не смерить,

У них особенная стать,

В свободы наши надо верить!

Ф.Куликов. Наши свободы. 1905 г.

Давно пора, ..... ....,

Умом Россию понимать!

Из современного русского фольклора

 


В сущности, история развития либеральных идей в России с конца XVIII и до начала XX века, вопреки распространенному мнению, мало чем отличается от общеевропейской. И в Российской империи в XVIII столетии были свои вольтерьянцы, свои руссоисты и даже свои умеренные якобинцы (Радищев, например).

Подобно европейским либералам, большинство российской свободомыслящей публики было шокировано событиями Французской революции; в России, как и в Европе, спорили, сомневались, критиковали. Любые новые общественные теории, рождавшиеся в Берлине, Париже или Лондоне, находили живой отклик в интеллигентских салонах и студенческих аудиториях Санкт-Петербурга и Москвы.

И тем не менее вплоть до 1860-х гг. судьба либерализма и демократии в России складывалась совсем иначе, чем в Европе. Но отличие это проявлялось не столько в философских и политических идеях, циркулировавших в образованном обществе, сколько в ничтожности их влияния на общественный быт и политическую практику империи.

Революционные потрясения до поры до времени обходили Россию стороной (если не брать в расчет неудачный военный заговор 1825 г.), и в этом она схожа с такими европейскими странами, как Швеция, например, или Англия. Но Швеция одной из первых в Европе осуществила глубокую и всеобъемлющую либеральную реформу управления. в 1800-х гг. она за короткое время фактически изменила свой общественный строй, превратившись из полуабсолютистского королевства, где власть монарха была ограничена лишь аристократической конституцией, в передовую либеральную демократию. в России все было по-другому.

Европейское Просвещение, начавшее проникать в Россию с царствования Петра I, вылилось в действительно серьезные административные и военно-технические реформы; огромное значение имели петровские преобразования и для русской культуры (мы не хотим здесь вмешиваться в двухвековой спор о благотворности или пагубности этих преобразований). Но они не сопровождались ни гуманистическими и либеральными, ни тем более демократическими изменениями в общественной жизни.

Российское государство при Петре и его преемниках стало в еще большей степени военно-бюрократической и полицейской деспотией, чем до него. Несколько неуверенных поползновений к ограничению самодержавного правления окончились ничем.

Характерно, что в приводимом ниже отрывке известный публицист и религиозный деятель петровской эпохи Феофан Прокопович использует формулы западноевропейских мыслителей (Гоббса, например) для доказательства необходимости именно неограниченного самодержавия.

Общественное неравенство, присущее сословному государству, лишь усугубилось в результате петровской революции; положение большинства населения — крепостных крестьян — в течение XVIII столетия стремительно ухудшалось. Благие пожелания на эту тему, выраженные в «Наказе» императрицы Екатерины II, так и не были реализованы; более того, в екатерининскую эпоху крепостное право расширялось и во многих отношениях ужесточалось. Впрочем, и другие положения этого документа — о равенстве перед законом, свободе слова и печати, веротерпимости и пр. — оставались в продолжение ее царствования лишь литературным упражнением в духе Монтескье. Конечно, то, что такие пожелания высказывались с высоты трона, имело огромное влияние на умы просвещенных современников; но это опять-таки относится к сфере общественных идей, а не политической практики.

Возможно, именно нереализованность социальных плодов европейского Просвещения, ничтожность их влияния на разрешение коренных вопросов российской общественной жизни и породила двойственное отношение к «европейским идеям» у крупнейших представителей русской культуры XVIII–начала XIX вв.


Prokopo4

Прокопович, Феофан (1681–1736), украинский и русский государственный и церковный деятель, сподвижник Петра I.

...Понеже с стороны одной велит нам естество любити себе и другому не творити, что нам не любо, а со другой стороны злоба рода растленнаго разоряти закон сей не сумнится, всегда и везде желателен был страж, и защитник, и сильный поборник закона, и то есть державная власть. Но приходит сие многим на мысль, да для чего? Для того, что, безопасно под таковыми стражами пребывающе, не разсуждают добра своего, яко обычного. Аще же бы кто вне таковаго строения пожити с людьми хотел, уведал бы тот час, как недобро без власти. ...Известно убо имамы, яко власть верховная от самого естества начало и вину приемлет. Аще от естества, то от самого бога, создателя естества. Аще бо первыя власти начало и от человеческаго сословия и согласия происходит, обаче понеже естественный закон, на сердце человеческом от бога написанный, требует себе сильного защитника и совесть тогожде искати и понуждает (яже и сама семя божие есть), того ради не можем не нарещи самого бога властей державных виновника.

Феофан Прокопович. Слово о власти и чести царской

 


PGREAT

Петр I Алексеевич (1672–1725), русский царь с 1682 (правил с 1689), первый российский император (с 1721).

Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон.

А.Пушкин. Заметки по русской истории XVIII века

 


CATHER~1

Екатерина II Алексеевна (София-Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская, Екатерина Великая, 1729–1796), российская императрица в 1762–1796 гг.

Из Наказа Императрицы Екатерины II Комиссии
о сочинении проекта нового Уложения (1767 г.)

5. ...Законы весьма сходственные с естеством суть те, которых особенное разположение соответствуют лучше разположению народа, ради котораго они учреждены...

6. Россия есть Европейская держава.

7. Доказательство сему следующее. Перемены, которыя в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе, нашел тогда такия удобности, каких он и сам не ожидал. ...

 9–11. Государь есть самодержавный... пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. ...Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно. ...

13. Какий предлог самодержавнаго правления? Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность: но чтобы действия их направити к получению самаго большаго ото всех добра. ...

34. Равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам. ...

36. Общественная или государственная вольность не в том состоит, чтоб делать все, что кому угодно.

37. в государстве, то есть в собрании людей, обществом живущих, где есть законы, вольность не может состоять ни в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть, и чтоб не быть принужденну делать то, чего хотеть не должно.

38. Надобно в уме себе точно и ясно представити: что есть вольность? Вольность есть право, все то делати, что законы дозволяют; и ежели бы где какой гражданин мог делати законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было бы: ибо и другие имели бы равным образом сию власть. ...

63. ...Всякое наказание, которое не по необходимости налагается, есть тиранское. Закон не произходит единственно от власти. Вещи, между добрыми и злыми средния по своему естеству, не подлежат законам. ...

114. ...В государствах, умеренность наблюдающих, где и самаго меньшаго гражданина жизнь, имения и честь во уважение принимается, не отъемлют ни у кого чести, ниже имения прежде, нежели учинено будет долгое и строгое изыскание истинны; не лишают никого жизни, разве когда само отечество против оныя востанет; но и отечество ни на чью жизнь не востает инако, как дозволив ему прежде все возможные способы защищать оную. ...

206. Кто не объемлется ужасом, видя в истории столько варварских и безполезных мучений, выисканных и в действо произведенных... ? Кто не чувствует внутри содрогания чувствительнаго сердца при зрелище тех тысяч безщастных людей, которые оныя претерпели и претерпевают, многажды обвиненные во преступлениях, сбыться трудных или немогущих, часто соплетенных от незнания, а иногда от суеверия? Кто может, говорю Я, смотреть на растерзание сих людей, с великими приуготовлениями отправляемое людьми же, их собратиею?...

207. Чтоб наказание произвело желаемое действие, довольно будет и того, когда зло, оным причиняемое, превосходит добро, ожиданное от преступления... Всякая строгость, преходящая сии пределы, безполезна, и следовательно, мучительская. ...

252. Итак, когда закон естественный повелевает нам по силе нашей о благополучии всех людей пещися; то обязаны МЫ состояние и сих подвластных [лиц, зависимых от других, в частности — крепостных. — Сост.] облегчати, сколько здравое разсуждение дозволяет.

253. Следовательно, и избегати случаев, чтоб не приводить людей в неволю, разве крайняя необходимость к учинению того привлечет...

254. Какого бы рода покорство ни было, надлежит, чтоб законы гражданские... злоупотребление рабства отвращали...

480. Слова, совокупленныя с действием, принимают на себя естество того дейстия; таким образом, человек, пришедший например на место народнаго собрания увещевать подданных к возмущению, будет виновен в оскорблении Величества [т.е. в государственном преступлении. — Сост.]... в сем случае не за слова наказуют, но за произведенное действие... Слова не вменяются никогда во преступление, разве оныя приуготовляют или соединяются или последуют действию беззаконному...

483. Письма суть вещь не так скоро преходящая, как слова; но когда они не приуготовляют ко преступлению оскорблений Величества, то и они не могут быть вещию, содержащею в себе преступление в оскорблении Величества [т.е., говоря современным языком, антигосударственная агитация, даже в письменной форме, не образует самостоятельного состава преступления. — Сост.].

484. Запрещают в самодержавных государствах сочинения очень язвительныя: но оныя делаются предлогом, подлежащим градскому чиноправлению [т.е. административным правонарушением. — Сост.], а не преступлением...

496. Гонение человеческие умы раздражает, а дозволение верить по своему закону умягчает и самыя жестоковыйныя сердца и отводит их от заматерелого упорства, утушая споры их, противные тишине государства и соединению граждан. ...

Подлинный подписан собственного ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою тако: ЕКАТЕРИНА


Tolst-ak

Толстой, Алексей Константинович, граф (1817–1875), русский писатель.

...«Madame, при вас на диво

Порядок расцветет, —

Писали ей учтиво

Вольтер и Дидерот, —

Лишь надобно народу,

Которому вы мать,

Скорее дать свободу,

Скорей свободу дать».

«Messieurs, — им возразила

Она, — vous me comblez»;

И тотчас прикрепила

Украинцев к земле....

А.К.Толстой. История государства Российского от Гостомысла до Тимашева

 


KARAMZI1

Карамзин, Николай Михайлович (1766–1826), российский историк и писатель, создатель 12-томной «Истории государства Российского».

Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им в след друг за другом... Благоразумно ли искать, что сыскано? Лучше ли б было Русским не строить кораблей, не образовать регулярного войска, не заводить Академий, фабрик, для того, что все это не Русскими выдумано? Какой народ не перенимал у другова? и не должно ли сравняться, чтобы превзойти?...

Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для Русских; и что Англичане или Немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!

Н.Карамзин. Письма русского путешественника. 1790 г.

Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового, а новому добру как-то не верится. Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих; ожидают их более со страхом, нежели с надеждой, ибо к древним государственным памятникам прикасаться опасно. Россия же существует около 1000 лет и не в образе дикой Орды, но в виде государства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из диких лесов американских! Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой. Если История справедливо осуждает Петра I за излишнюю страсть его к подражанию иноземным державам, то оное в наше время не будет ли еще страшнее?

Н.Карамзин. Записка о новой и древней России в ее политическом и гражданском отношениях. 1811 г.


Pushkin1

Пушкин, Александр Сергеевич (1799–1837)

...Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европой; что история ее требует другой мысли, другой формулы.

А.Пушкин. Замечания на второй том «Истории русского народа» Н.Полевого

 


Знаменитый затяжной спор между «славянофилами» и «западниками», начавшийся в 1830–1850-е гг. прошлого столетия и не оконченный по сей день, имеет, конечно же, прямое отношение к теме настоящего сборника. Мы не ставим себе задачу подробно излагать все перипетии этого спора. Заметим лишь, что расхожее сегодняшнее мнение, представляющее славянофилов исключительно обскурантами и врагами «европеизма», а их оппонентов — сплошь сторонниками радикального либерализма европейского образца, является, мягко говоря, значительным упрощением.

Идейные лидеры первоначального славянофильства вовсе не были непримиримыми противниками общественной свободы в России. Напротив: они утверждали, что основания для этой свободы существуют в самой русской истории и русской культуре. Почти все они были горячими противниками крепостного права. Некоторые даже рассматривали самодержавие (особенно —его позднейший, петербургский период) как явление, чуждое и враждебное русскому национальному духу. Напомним также, что подобного взгляда на самодержавие придерживались и многие декабристы (например, Рылеев).

 с другой стороны, те, кого принято считать крайними западниками, далеко не всегда выступали с позиций демократического либерализма в сегодняшнем понимании этого слова. Конечно, приводимая ниже цитата из письма Чаадаева Бенкендорфу отчасти объясняется ситуацией, в которой оно написано (запрещение правительством его журнала «Европеец»), а также специфической должностью адресата. Но лишь отчасти — ибо в написанной много позже и не предназначенной для печати «Апологии сумасшедшего» Чаадаев вновь повторяет те же мысли об особом пути России, присовокупляя к ним свое убеждение в великой миссии, предначертанной ей Провидением.

Что касается Белинского, то его «охранительные» и антилиберальные суждения 1837 г., цитируемые здесь, уж во всяком случае не продиктованы ни страхом, ни тактическими соображениями. Просто в 1837 г. Белинский горячо увлекался философией Гегеля и вслед за своим кумиром, провозгласившим прусскую абсолютную монархию высшей формой человеческого общежития, пытался применить к николаевскому самодержавию формулу «все действительное — разумно». в 1847 г. и всеобщее увлечение гегельянством было уже позади, и Белинский от политического консерватизма давно перешел к политическому радикализму — но зато этот «западник» теперь вовсю проповедует идею «самобытности» русского национального развития.

На самом деле, спор, конечно, был, и спор принципиальный. Речь шла не столько о том, укоренена ли свобода на русской почве или импортирована к нам из Европы, сколько о природе этой свободы. Если «западники» настаивали на европейском принципе свободы личности (социалистические идеи казались в ту эпоху лишь радикальным продолжением борьбы за эмансипацию индивидуума) и продолжали развивать идею «общественного договора», то «почвенники» дружно уповали на «мир» (т.е. крестьянскую общину, расширявшуюся иногда в их представлении до общенационального или религиозного единства) и делали ставку на «органическое» развитие нации.

Иногда этот спор представляют как доказательство существования специфически русской «славянофильской» идеологии. Но для самих участников спора было очевидно: в сущности, речь идет о столкновении на российской почве различных вариантов европейской политической философии. Киреевский, Хомяков, Аксаков так же не скрывали своего идейного родства с Фихте, Гердером или Гегелем, как Грановский, Станкевич и их товарищи — с Бенжаменом Констаном, Бентамом, Сен-Симоном или Робертом Оуэном.

Отдельное место в русской политической традиции принадлежит Александру Герцену. в его философии несомненная приверженность европейским индивидуалистическим и либеральным ценностям сочетается с вполне «славянофильской» верой в «особый путь» политического развития России, в будущее русского «крестьянского социализма». Но, по-видимому, этот парадоксальный взгляд Герцена на Россию связан не столько с его трактовкой отечественной истории, сколько с глубоким и острым ощущением трагической недостаточности, незавершенности европейского либерализма. Герцена часто считают предтечей революционного народничества, в свою очередь передавшего эстафету веры в «особый путь России» (уже не столько к свободе, сколько к социализму) такому специфически национальному политическому течению, как большевизм. На наш взгляд, «крестьянский социализм» Герцена — не главная черта его мировоззрения. Его горячая приверженность идее личной свободы в сочетании с постоянно присутствующим в его творчестве интуитивным предчувствием глобального кризиса либеральных ценностей позволяет сблизить его скорее с некоторыми западными и российскими философами-экзистенциалистами XX века, чем с кем-либо из современников.

Во всяком случае, и сами масштабы философского и политического дарования Герцена, и тот факт, что он не был одиночкой, но лидером пусть не слишком многочисленного, но весьма заметного направления российской общественной мысли, убедительно, на наш взгляд, опровергают тезис о чуждости либеральных и демократических идей Запада русскому национальному сознанию.

Vinj34


Fedotow

Федотов, Георгий Петрович (1886–1951), русский религиозный мыслитель, историк и публицист. с 1925 в эмиграции.

Со времени декабристов, отчасти еще в их поколении, освободительные идеи усваиваются и развиваются людьми, оттиснутыми или добровольно отошедшими от государственной деятельности. Это совершенно меняет их характер: из практических программ они становятся идеологиями. с 30-х годов они выращиваются в теплицах немецкой философии, потом — естественных и экономических наук. Но источник их неизменно западный; русский либерализм, как и социализм, имеет свои духовные корни в Европе: или в английской политической традиции, или во французской идеологии — теперь уже Франции 40-х годов, — или в марксизме. Русский социализм уже с Герцена может окрашиваться в цвета русской общины или артели, он остается европейским по основам своего миросозерцания. Либерализму эта национальная мимикрия совсем не удалась.

Есть два кажущихся исключения. Славянофильство 40-х годов было, несомненно, движением либеральным и претендовало быть национально-почвенным. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что источник его свободолюбия все в той же Германии, а русское прошлое ему плохо известно; русские учреждения (земский собор, община) идеализированы и имеют мало общего с действительностью...

Г.Федотов. Россия и свобода


Kireewsk

Киреевский, Иван Васильевич (1806–1856), русский философ, литературный критик и публицист, один из основоположников славянофильства.

Частная, личная самобытность, основа западного развития, была у нас так же мало известна, как и самовластие общественное. Человек принадлежал миру, мир ему. Поземельная собственность, источник личных прав на Западе, была у нас принадлежностью общества. Лицо участвовало во столько в праве владения, во сколько входило в состав общества.

...Повсеместное однообразие обычая было, вероятно, одной из причин его невероятной крепости, сохранившей его живые остатки даже до нашего времени сквозь все противодействие разрушительных влияний, в продолжение 200 лет стремившихся ввести на место его новые начала.

Вследствие этих крепких, однообразных и повсеместных обычаев всякое изменение в общественном устройстве, не согласное с строем целого, было невозможно. ...Никакое частное разумение, никакое искусственное соглашение не могло основать нового порядка, выдумать новые права и преимущества. Даже самое право было у нас неизвестно в западном его смысле, но означало только справедливость, правду. Потому никакая власть никакому лицу, ни сословию не могла ни даровать, ни уступить никакого права, ибо правда и справедливость не могут ни продаваться, ни браться, но существуют сами по себе, независимо от условных отношений. На Западе, напротив того, все отношения общественные основаны на условии или стремятся достигнуть этого искусственного основания.

И.Киреевский. в ответ А.С.Хомякову


Homjakow

Хомяков, Алексей Степанович (1804–1860), русский религиозный философ, писатель, поэт, один из основоположников славянофильства.

Наша такая земля, которая никогда не пристрастится к практике так называемых гражданских учреждений. Она верит высшим началам, она верит человеку и его совести; она не верит и никогда не поверит мудрости человеческих расчетов и человеческих постановлений. От того-то и история ее представляет такую, по-видимому, неопределенность и часто такое неразумение форм; а в то же время, вследствие той же причины, от начала этой истории, постоянно слышатся такие человеческие голоса, выражаются такие глубоко человеческие мысли и чувства, которых не встречаем в истории других, более блестящих и, по-видимому, более разумных общественных оснований...

Для России возможна только одна задача: сделаться самым христианским из человеческих обществ.

...Такова причина, почему мы не можем удовлетвориться иноземным, почему почти все вопросы жизни и мысли требуют у нас своего решения, почему мы не можем дома прилагать европейские мерки к своим понятиям... Что хорошо для Француза, Немца, Латыша, Англичанина, то еще для нас может быть очень плохо.

...Селянин должен быть не только вольным наемщиком, выводящим плод из земли других; он должен быть владельцем в общественной собственности. Он должен быть не только вольным тружеником в вещественной работе братий своих; он должен быть еще и честным служителем в духовном труде общества по своей мере, — в суде и управе своей общины. Таким образом, святая сила слабых ляжет нравственною основою непоколебимой силы всего гражданского союза и даст ему первое место между всеми общественными организмами.

...Отрекаться от своей задачи мы не можем, потому что такое отречение не обошлось бы без наказания. Вздумали бы мы быть самым могучим, самым материально сильным обществом? Испробовано. Или самым богатым, или самым грамотным, или даже самым умственно развитым обществом? Все равно: успеха не было бы ни в чем. ...России надобно быть или самым нравственным, т.е. самым христианским из всех человеческих обществ, или ничем; но ей легче вовсе не быть, чем быть ничем.

А.Хомяков. О юридических вопросах


Aksakowi

Аксаков, Иван Сергеевич (1823–1886), русский публицист и общественный деятель. Один из идеологов славянофильства. в 1840–1850-х гг. выступал за отмену крепостного права.

Там, где само общество бессильно или его нет вовсе, правительство нередко создает подобие самого общества, точно так же как и подобие свободы, подобие независимости от правительства, подобие вольной общественной деятельности, одним словом — старается обзавестись обществом. Разумеется, все такие старания тщетны, потому что правительство в таких случаях пытается, в то же время, дать направление общественному развитию, создать общество в известном духе и на известных началах, согласно с своими целями...

Никакие учреждения, как бы свободны они ни были, никакие представительства, никакие политические сословия, никакие аристократии и демократии — не могут заменить общества и своею деятельностью восполнить недостаток деятельности общественной; отсутствие общественной деятельности или бездействие общественной жизни, как жизни народного самосознания, делает народ бессильным и беззащитным, а государство несостоятельным, — хотя бы и существовали политические сословия и даже представительные учреждения. Следовательно, без общества, — все эти политические обеспечения силы и свободы служат ненадежною опорою государства и слабой гарантией для народа; следовательно —истинное обеспечение силы и свободы лежит в существовании общества, в общественной силе и в общественной деятельности. Другими словами, вне нравственной, неполитической силы того неполитического явления, которое мы называем обществом — бессильна сила политических учреждений; вне свободы нравственной, неполитической, вне свободы духовной общественной жизни — нет истинной свободы, ничтожна всякая политическая свобода. — И так как государство, государственные формы создаются народом ранее общества, ранее, чем начинается деятельность народного самосознания, — то подтверждение наших слов читатели могут найти в истории любого из Западных государств и даже нашего Русского...

И.Аксаков. О взаимном отношении народа, государства и общества


MILJUKOW

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), русский политический деятель, историк, публицист, теоретик и лидер Партии народной свободы (кадеты). в марте-мае 1917 г. министр иностранных дел Временного правительства России. После 1917 г. в эмиграции.

 

Была придумана для защиты старины та теория, что русский политический строй неразрывно связан с русской национальностью, что в нем отразился народный дух и потому изменить его нельзя. Собственно, этот взгляд придуман был небольшой кучкой молодых людей, которые в самом деле верили в особую силу русского народного духа... Эти молодые писатели называли себя славянофилами. Правительство не доверяло им и считало их фантазерами, оно даже боялось их, как людей беспокойных, когда они говорили, что народ сам, собственными силами может что-то сделать. Но когда они утверждали, что у русского народа свой особый дух, совсем непохожий на дух других народов, что поэтому заимствовать у других народов нам нечего, а следует хранить неизменными свои исконные начала жизни, — то это совпадало с желанием правительства сохранить старые порядки. Славянофилы ценили в старине дух, а не форму, а власти именно хотели сохранить форму. Славянофилы заботились именно о народе — как хранителе духа, а власти особенно оберегали государство, в котором славянофилы уже ровно ничего духовного не видели.

П.Милюков. «Исконные начала» и «требования жизни» в русском государственном строе


Pogodin

Погодин, Михаил Петрович (1800–1875), русский историк, писатель, издатель. Во взглядах был близок к славянофилам.

...Что за деятельность открылась в правительстве [после европейских революций 1848–1849 гг. — Сост.]! Какая дальновидность, предусмотрительность, распорядительность! Взбесились на западе народы, давай сажать нас на цепь. Там распространяются пожары — отнять у нас зажигательные спички, и мы высекай огонь опять так, как высекали еще циклопы, дети Вулкановы...

Революционный дух поддерживается, питается и усиливается на западе свободою книгопечатания, распространением образования, унижением власти. Следовательно, рассуждало наше правительство, для предупреждения революции надо препятствовать распространению образования в народе и ограничивать его одним сословием, надо стеснять печать и не допускать ни малейшего рассуждения о власти, а на случай возможных покушений всего лучше учредить постоянный строгий тайный надзор...

И не находится порядочных людей, сказать ослепленным: помилуйте, что вы делаете? Запад катится с горы, а нам надо еще взбираться на гору, и какую гору, — так зачем вы стараетесь тормозить наши колеса: их надо подмазывать.

М.Погодин. О влиянии внешней политики на внутреннюю

 


4aadaew

Чаадаев, Петр Яковлевич (1794–1856), русский мыслитель, журналист, публицист; в 1810–1820-е гг. был близок к декабризму. После того как журнал «Телескоп» опубликовал его «Философические письма», был по высочайшему повелению признан умалишенным.

Было время, когда молодое поколение, к которому я принадлежу, мечтало о реформах в стране, о системах управления, подобных тем, какие мы находим в странах Европы, о порядке вещей, в точности воспроизводящем порядок, установившийся в этих странах; одним словом, о конституциях и обо всем, связанном с ними. Младший среди других, я поддался этому течению...; я счастлив, что только разделял эти мысли, не пытаясь, как они, осуществить их преступными путями, и не запятнал себя, как они ужасным бунтом... [Чаадаев имеет в виду восстание декабристов. — Сост.]

...Мы, естественно, привыкли смотреть на наиболее совершенные правительства Европы, как на содержащие правила и начала всякого управления вообще. Наши государи не только не противились этому направлению мыслей, но даже поощряли его. Правительство, так же как и народ, не ведало, насколько наше историческое развитие было отличным от такового же Европы, и насколько, следовательно, политические теории, которые у них в ходу, противоположны требованиям великой нации, создавшей себя самостоятельно... Каково бы ни было действительное достоинство различных законодательств Европы, раз все социальные формы являются там необходимыми следствиями из великого множества предшествовавших фактов, оставшихся нам чуждыми, они никоим образом не могут быть для нас пригодными. ...Посему нам следует помышлять лишь о том, чтобы из нашего собственного запаса извлечь те блага, которыми нам в будущем предстоит пользоваться.

П.Чаадаев. Записка графу Бенкендорфу

Неужели вы думаете, что если бы он [Петр I. — Сост.] нашел у своего народа богатую и плодотворную историю, живые предания и глубоко укоренившиеся учреждения, он не поколебался бы кинуть его в новую форму? Неужели вы думаете, что, будь пред ним резко очерченная, ярко выраженная народность, инстинкт организатора не заставил бы его, напротив, обратиться к этой самой народности за средствами, необходимыми для возрождения его страны? И, с другой стороны, позволила ли бы страна, чтобы у нее отняли ее прошлое, и, так сказать, навязали ей прошлое Европы? Но ничего этого не было, и Петр Великий нашел у себя дома только лист белой бумаги и своей сильной рукой написал на нем слова: Европа и Запад; и с тех пор мы принадлежим к Европе и Западу.

...Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия. Тот обнаружил бы, по-моему, глубокое непонимание роли, выпавшей нам на долю, кто стал бы утверждать, что мы обречены кое-как повторять весь длинный ряд безумств, совершенных народами, которые находились в менее благоприятном положении, чем мы, и снова пройти через все бедствия, пережитые ими. Я считаю наше положение счастливым... Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества.

П.Чаадаев. Апология сумасшедшего


Belinski

Белинский, Виссарион Григорьевич (1811–1848), русский литературный критик.

Петр есть ясное доказательство, что Россия не из себя разовьет свою гражданственность и свою свободу, но получит то и другое от своих царей... Правда, мы еще не имеем прав, мы еще рабы, если угодно, но это оттого, что мы еще должны быть рабами.

...Дать России, в теперешнем ее состоянии, конституцию — значит погубить Россию. в понятии нашего народа свобода есть воля, а воля — озорничество. Не в парламент пошел бы освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он, пить вино, бить стекла и вешать дворян, то есть людей, которые бреют бороду и ходят в сюртуках, а не в зипунах...

...Самодержавная власть дает нам полную свободу думать и мыслить, но ограничивает свободу громко говорить и вмешиваться в ее дела. Она пропускает к нам из-за границы такие книги, которых никак не позволит перевести и издать. И что ж, все это хорошо и законно с ее стороны, потому что то, что можешь знать ты, не может знать мужик, потому что мысль, которая тебя может сделать лучше, погубила бы мужика, который, естественно, понял бы ее ложно. Правительство позволяет нам выписывать из-за границы все, что производит германская мыслительность, самая свободная, и не позволяет выписывать политических книг, которые послужили бы только ко вреду, кружа головы неосновательных людей. в моих глазах эта мера превосходна и похвальна. Главное дело в том, что граница России со стороны Европы не есть граница мысли, потому что мысль свободно проходит чрез нее, но есть граница вредного для России политического направления, а в этом я не вижу ни малейшего стеснения мысли, но, напротив, самое благонамеренное средство к ее распространению. Вино полезно для людей взрослых и умеющих им пользоваться, но гибельно для детей, а политика есть вино, которое в России может превратиться даже в опиум...

Итак учиться, учиться, и еще-таки учиться! К черту политику, да здравствует наука! ...Право народное должно выходить из права человеческого, а право человеческое должно выходить из вопроса о причине и цели всего сущего, а вопрос этот есть задача философии.

...Во Франции были две революции и результатом их конституция — и что же? в этой конституционной Франции гораздо менее свободы мысли, нежели в самодержавной Пруссии. И это оттого, что свобода конституционная есть свобода условная, а истинная, безусловная свобода настает в государствах с успехами просвещения, основанного на философии, на философии умозрительной, а не эмпирической, на царстве чистого разума, а не пошлого здравого смысла. ...Германия — вот Иерусалим нового человечества, вот куда с надеждою и упованием должны обращаться его взоры; вот откуда придет снова Христос...

В.Белинский. Из письма Д.П.Иванову.1837 г.

Россия вполне исчерпала, изжила эпоху преобразования... Настало для России время развиваться самобытно, из самой себя... Пора нам перестать казаться и начать быть, пора оставить, как дурную привычку, довольствоваться словами и европейские формы и внешности принимать за европеизм. Скажем более: пора нам перестать восхищаться европейским потому только, что оно не азиятское, но любить, уважать его, стремиться к нему потому только, что оно человеческое, и на этом основании все европейское, в чем нет человеческого, отвергать с такою же энергиею, как и все азиятское, в чем нет человеческого.

... То, что для нас, русских, еще важные вопросы, давно уже решено в Европе, давно уже составляет там простые истины жизни, в которых никто не сомневается, о которых никто не спорит, в которых все согласны. И — что всего лучше — эти вопросы решены там самою жизнию... — Но это нисколько не должно отнимать у нас смелости и охоты заниматься решением таких вопросов, потому что, пока не решим их мы сами собою и для самих себя, нам не будет никакой пользы в том, что они решены в Европе. Перенесенные на почву нашей жизни, эти вопросы те же, да не те, и требуют другого решения. — Теперь Европу занимают новые великие вопросы. Интересоваться ими, следить за ними нам можно и должно, ибо ничто человеческое не должно быть чуждо нам, если мы хотим быть людьми. Но в то же время для нас было бы вовсе бесплодно принимать эти вопросы как наши собственные.

В.Белинский. Взгляд на русскую литературу 1846 года


Berdiaev

Бердяев, Николай Александрович (1874–1948), русский религиозный философ. в 1922 выслан из Советской России.

 

Белинский говорит про себя, что он страшный человек, когда ему в голову заберется мистический абсурд. Многие русские люди могли бы сказать это про себя. После пережитого кризиса Белинский выражает свои новые мысли в форме восстания против Гегеля, восстания во имя личности, во имя живого человека... Власть универсальной идеи, универсального духа — вот главный враг. «К черту все высшие стремления и цели, пишет Белинский. Я имею особенно важные причины злиться на Гегеля, ибо чувствую, что был верен ему, мирясь с российской действительностью.... Судьба субъекта, индивидуума, личности, важнее судеб всего мира... Мне говорят: развивай все сокровища своего духа для свободного самоуслаждения духом, плачь, дабы утешиться, скорби, дабы возрадоваться, стремись к совершенству, лезь на верхнюю ступень развития, а спотыкнешься, — падай, черт с тобой... Благодарю покорно, Егор Федорович (Гегель), кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всем подобающим вашему философскому филистерству уваженьем честь имею донести вам, что, если бы мне и удалось взлезть на верхнюю ступень лестницы развития, — я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр.: иначе, я с верхней ступени бросаюсь вниз головой. Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братьев по крови... Это, кажется, мое последнее миросозерцание, с которым я и умру». «Для меня думать н чувствовать, понимать и страдать — одно и то же». «Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судьбы всего мира и здоровия китайского императора (т. е. гегелевской Algemeinhelt)». Выраженные Белинским мысли поражают сходством с мыслями Ивана Карамазова, с его диалектикой о слезинке ребенка и мировой гармонии. Это совершенно та же проблема о конфликте частного, личного с общим, универсальным, то же возвращение билета Богу. «Субъект для него (Гегеля) не сам себе цель, но средство для мгновенного выражения общего, а это общее является у него в отношении к субъекту Молохом». Огромное, основоположное значение для дальнейшей истории русского сознания имеет то, что у Белинского бунт личности против мировой истории и мировой гармонии приводит его к культу социальности. Действительность не разумна и должна быть радикально изменена во имя человека. Русский социализм первоначально имел индивидуалистическое происхождение. «Во мне развилась какая-то дикая, бешеная, фанатическая любовь к свободе и независимости человеческой личности, которая возможна только при обществе, основанном на правде и доблести... Я понял французскую революцию, понял и кровавую ненависть ко всему, что хотело отделиться от братства с человечеством... Я теперь в новой крайности, — это идея социализма, которая стала для меня идеей новой, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней... Я все более и более гражданин вселенной. Безумная жажда любви все более и более пожирает мою внутренность, тоска тяжелее и упорнее... Личность человеческая сделалась пунктом, на котором я боюсь сойти с ума».

...Как я говорил уже, есть внутренняя экзистенциальная диалектика, в силу которой гуманизм переходит в антигуманизм, самоутверждение человека приводит к отрицанию человека. в России завершительным моментом этой диалектики гуманизма был коммунизм.

Н.Бердяев. Русская идея


Gercen

Герцен, Александр Иванович (1812–1870), русский революционер, публицист, писатель, философ.  с 1847 в эмиграции. Основоположник вольной русской печати за рубежом (1853), издатель газеты «Колокол» и альманаха «Полярная звезда».

Мы ничего не пророчим; но мы не думаем также, что судьбы человечества пригвождены к Западной Европе. Если Европе не удастся подняться путем общественного преобразования, то преобразуются иные страны; есть среди них и такие, которые уже готовы к этому движению, другие к нему готовятся. Одна из них известна — это Северо-Американские Штаты; другую же, полную сил, но и дикости, знают мало или плохо.

...Наибольшее заблуждение славянофилов заключается в том, что они в самом вопросе [не следует ли России вернуться к своим национальным корням? — Сост.] увидели ответ и спутали возможность с действительностью. Они предчувствовали, что их путь ведет к великим истинам и должен изменить нашу точку зрения на современные события. Но вместо того, чтобы идти вперед и работать, они ограничились этим предчувствием. Таким образом, извращая факты, они извратили свое собственное понимание. Суждение их не было уже свободным, они уже не видели трудностей, им казалось, что все решено, со всем покончено. Их занимала не истина, а поиски возражений своим противникам.

К полемике примешались страсти. Экзальтированные славянофилы накинулись с остервенением на весь петербургский период, на все, что сделал Петр Великий, и, наконец, на все, что было европеизировано, цивилизованно. Можно понять и оправдать такое увлечение, как оппозицию, но, к несчастью, оппозиция эта зашла слишком далеко и увидела, что непонятным для себя образом она очутилась на стороне правительства, наперекор собственным стремлениям к свободе...

Будущее России чревато великой опасностью для Европы и несчастиями для нее самой, если в личное право не проникнут освободительные начала.

...Для человека Запада одним из величайших несчастий, способствующих рабству, обнищанию масс и бессилию революций, является нравственное порабощение; это не недостаток чувства личности, а недостаток ясности в этом чувстве... Народы Европы вложили столько души в прошлые революции, пролили столько своей крови, что революции эти всегда у них в памяти... Все вопросы были уже наполовину разрешены; побуждения, отношения людей между собой, долг, нравственность, преступление — все определено, притом не какой-нибудь высшей силой, а отчасти с общего согласия людей. Отсюда следует, что человек, вместо того, чтобы сохранить за собой свободу действий, может лишь подчиниться или восстать. Эти непререкаемые нормы, эти готовые понятия пересекают океан и вводятся в основной закон какой-нибудь вновь образуемой республики; они переживают гильотинированного короля и спокойнейшим образом занимают место на скамьях якобинцев и в Конвенте. Долгое время это множество полуистин и полупредрассудков принимали за прочные и абсолютные основы общественной жизни...

Совсем в ином положении находится Россия. Стены ее тюрьмы — из дерева; возведенные грубой силой, они дрогнут при первом же ударе.

...Ненавидя, как и мы, настоящее России, славянофилы хотели позаимствовать у прошлого путы, подобные тем, которые сдерживают движение европейца. Они смешивали идею свободной личности с идеей узкого эгоизма; они принимали ее за европейскую, западную идею и, чтобы смешать нас со слепыми поклонниками западного просвещения, постоянно рисовали нам страшную картину европейского разложения, маразма народов, бессилия революций и близящегося мрачного рокового кризиса. Все это было верно, но они забыли назвать тех, от кого узнали эти истины.

...Ставя в упрек Европе, что она не умела перерасти свои собственные установления, славянофилы не только не говорили, как думают они разрешить великое противоречие между свободой личности и государством, но даже избегали входить в подробности того славянского политического устройства, о котором без конца твердили. ...Община не спасла крестьянина от закрепощения; далекие от мысли отрицать значение общины, мы дрожим за нее, ибо, по сути дела, нет ничего устойчивого без свободы личности. ...Славянскую общину начали ценить, когда стал распространяться социализм. Мы бросаем вызов славянофилам, пусть они докажут обратное.

Европа не разрешила противоречия между личностью и государством, но она все же поставила этот вопрос. Россия подходит к проблеме с противоположной стороны, но и она ее не решила...

У нас больше надежд, ибо мы только еще начинаем, но надежда — лишь потому надежда, что она может не осуществиться.

А.Герцен. О развитии революционных идей в России


Berdiaev_4.JPG

Бердяев, Николай Александрович (1874–1948), русский религиозный философ. в 1922 выслан из Советской России.

... в лице Герцена западничество соприкасается со славянофильством. То же самое произойдет в анархизме Бакунина. Вообще левое, социалистическое, западничество будет более русским, более оригинальным в понимании путей России, чем более умеренное, либеральное западничество...

Идея, высказанная уже Чаадаевым, что русский народ, более свободный от тяжести всемирной истории, может создать новый мир в будущем, развивается Герценом и народническим социализмом.

...Этика Герцена решительно персоналистическая. Для него верховная ценность, которой ни для чего нельзя пожертвовать, — человеческая личность... с темой о личности связана у него и тема о свободе. Он один из самых свободолюбивых русских людей. Он не хочет уступать свободу и своему социализму.

...Восстание Герцена против западного мещанства связано было с идеей личности. Он увидел в Европе ослабление и, в конце концов, исчезновение личности. Средневекового рыцаря заменил лавочник. Он искал в русском мужике, в сером тулупе спасения от торжествующего мещанства. Русский мужик более личность, чем западный буржуа, хотя бы он был крепостным. Он соединяет в себе личное начало с общинным. Личность противоположна эгоистической замкнутости, она возможна лишь в общинности. Разочарованный в Западной Европе, Герцен верит в русскую крестьянскую общину. Социализм Герцена народнический и вместе с тем индивидуалистический.

...Потом реакционер К. Леонтьев будет говорить то же, что революционер Герцен. Одинаково восстают они против буржуазного мира и хотят противопоставить ему мир русский. Герцен высказывает идеи по философии истории, которые очень не походят на обычные оптимистические идеи прогрессивного левого лагеря. Он противополагает личность истории, ее фатальному ходу... провозглашает «борьбу свободного человека с освободителями человечества».

Герцен не соглашался жертвовать личностью человеческой для истории, для ее великих якобы задач, не хотел превращать ее в орудие нечеловеческих целей. Он не соглашался жертвовать современными поколениями для поколений грядущих. ...Мысли его были направлены против философии истории Гегеля, против подавления человеческой личности мировым духом истории, прогрессом. Это была борьба за личность, и это очень русская проблема...

Н.Бердяев. Русская идея


Лишь начиная с эпохи «великих реформ» 1861–1864 гг., у российского общества возник шанс перейти от теоретических споров о либеральных идеях к испытанию их на практике.

Не следует ни преуменьшать, ни преувеличивать масштаб и глубину этих реформ. Конечно, тот факт, что впервые в стране начала действовать современная система судопроизводства, возникли основы местного самоуправления, были сделаны крупные шаги на пути к освобождению печатного слова от государственной цензуры, и, самое главное, был ликвидирован позорный анахронизм — крепостное право, — все это было огромным прогрессом по сравнению с предшествовавшим положением вещей.

Однако России во всех отношениях было еще далеко до наиболее передовых стран Запада (хотя и не следует забывать, что в США отменили рабство двумя годами позже, чем в России, а во Франции 1860-е гг. — период полудиктаторского, полуполицейского режима Наполеона III). Так, для газет и журналов «эпоха гласности» (этот термин именно тогда впервые получил широкое распространение в России) означала свободу лишь от предварительной цензуры; из ведения суда присяжных вскоре (с 1876 г.) было изъято большинство дел о «политических» преступлениях; освобождение крестьян не ликвидировало сословного деления общества (мы не касаемся здесь экономических условий освобождения). в самый разгар реформ русская армия жестоко подавила польское восстание. И самое главное — подданные русского царя не получили никаких политических прав и, стало быть, по прежнему были отстранены от участия в управлении страной. Некоторые изменения в структуре и функциях высших учреждений Империи носили чисто административный характер.

Кроме того, те реформы, которые проводились в 1860-е гг., не рассматривались их авторами как признание (или даже дарование) за гражданами определенных прав, а всего лишь как ликвидация некоторых устарелых норм и стеснений. И это было отнюдь не вопросом формулировки; это означало, что концепция прав человека, которая, хотя бы декларативно, была основой законодательства в большинстве европейских стран, остается чуждой российской правовой системе. Лишь в ходе первой русской революции, в Манифесте 17 октября 1905 г. было ясно заявлено о «даровании населению незыблемых основ гражданской свободы» и перечислен ряд традиционных гражданских прав: свобода слова, печати, совести, ассоциаций и т.д. Тогда же в стране были введены начала представительного правления, т.е. граждане получили и определенные политические права.

Несмотря на все сказанное, реформы Александра II несомненно приблизили страну к европейским политическим стандартам и предоставили традиционным спорщикам возможность ссылаться на практический опыт. Впрочем, это мало повлияло на аргументацию: как мы увидим ниже, ничего специфически русского нет ни в аргументах либералов Н.Тургенева, К.Кавелина, П.Милюкова, ни в аргументах консерваторов, таких как К.Победоносцев, ни в аристократически-артистическом нигилизме К.Леонтьева (которого Бердяев недаром называет предшественником Ницше), ни даже в христианском анархизме Л.Толстого.

Да и взгляды революционных социалистов (в 3-й главе цитировались высказывания М.Бакунина, П.Кропоткина, П.Ткачева), на первый взгляд, не предвещали катастрофы. Конечно, утилитаристский скепсис двух последних по отношению к традиционным гражданским и политическим правам не может вдохновить поборника либеральных ценностей; но анархо-социалистическая критика либерализма была или, по крайней мере, казалась радикальным продолжением самого либерализма. Это относится даже и к ранним высказываниям Ленина (см. выше гл.4).

Именно как радикальное продолжение либеральной традиции воспринималась почти всеми современниками (кроме, разве что, нескольких наиболее прозорливых авторов сборника «Вехи») грядущая неизбежная Революция; вероятно, такой виделась она и большей части самих революционеров.

AII-11

Александр II Николаевич (1818–1881), российский император с 1855 г.


KAWELIN

Кавелин, Константин Дмитриевич (1818–1885), русский историк государственной школы и публицист. Участник подготовки крестьянской реформы 1861 г., автор одного из первых проектов отмены крепостного права.

Наше движение историческое — совершенно обратное с европейским. Последнее началось с блистательного развития индивидуального начала, которое более и более вставлялось, вдвигалось в условия государственного быта; у нас история началась с совершенного отсутствия личного начала, которое мало-помалу пробудилось и под влиянием европейской цивилизации начало развиваться. Конечно, должно наступить рано или поздно время, когда оба развития пересекутся в одной точке и тем выравняются. ...Образованных русских находят в Европе чрезмерно радикальными, забывая, что это крайность индивидуального принципа, который именно у нас и развивается теперь. Мы не можем относиться ко всему нашему иначе как отрицательно. У нас же просвещенные люди находят европейский быт узким, не довольно широким, слишком обусловленным историческими преданиями, и, конечно, мы не правы, потому что мы смотрим с точки зрения еще не определившейся, не жившей, только проснувшейся индивидуальности, которая потому и не видит еще ясно, что определиться она может только в исторической форме и ни в какой другой, и что ей предстоит у нас то же самое со временем.

К.Кавелин. Краткий взгляд на русскую историю


Turgenen

Тургенев, Николай Иванович (1789–1871), русский революционер, экономист, социолог. Участник декабристского движения, один из учредителей «Союза благоденствия» и Северного общества. с 1824 за границей. Заочно приговорен к вечной каторге.

Что касается до возможности для русского народа усвоить себе те гражданские и политические блага, каких Европа достигла долговременным опытом, то мы не будем распространяться в доказательствах такой возможности. в некотором смысле можно сказать, что все люди сотворены для добра; все люди имеют прирожденное право на всякое добро, возможное для людей; всякое полезное изобретение, плод ума одного гениального человека принадлежит всем людям, и они действительно усваивают его себе по мере возможности; и если изобретение книгопечатания, если изобретение паровой машины распространились повсюду и сделались достоянием всех народов, то мы не видим почему не может, не должно так же распространяться и делаться достоянием всех народов изобретение «наилучшего» образа правления, признанного таковым всеми образованными народами. Впрочем о возможности восприятия и усвоения себе русским народом этого образа правления, по крайней мере теперь, уже спорить нельзя, так как народ русский перед всем светом доказал, что он усвоил себе с неожиданным успехом и освобождение личное, и земские учреждения, и здравое судопроизводство, в котором особенно удачно совершилось введение суда присяжных, из самой среды, из самой глубины массы народной выходящих.

Н.Тургенев. О нравственном отношении России к Европе


Leontjew

Леонтьев, Константин Николаевич (1831–1891), русский публицист,  литературный критик и философ. Леонтьева принято относить к консервативному крылу позднего славянофильства.

....У нас опыт и неполной демократизации общества привел скоро к глубочайшему разочарованию. Начавшийся с личной эмансипации крестьян (экономически, аграрно они и теперь не свободны, а находятся в особого рода спасительной для них самих крепостной зависимости от земли), этот опыт, слава Богу, очень скоро (для истории 25 лет — это еще немного) доказал одним из нас, что мы вовсе не созданы даже и для приблизительных равенства и свободы... а другим, более понимающим и дальновидным, этот опыт доказал еще нечто большее.

Он заставил понять, что если славянофилы были правы, воскликнув: «Запад гниет» — то гниет он без сомнения — главным образом оттого, что в нем везде (даже в Англии и Германии) слишком много стало этого равенства и этой свободы, ведущих к в высшей степени вредному однообразию воспитания и потребностей. Англия, благодаря последним демократическим реформам, подходит все ближе и ближе к типу орлеанской Франции, а от подобной монархии один шаг до якобинской (т.е. капиталистической) республики... Что касается до не вполне еще объединенной Германии, то ее социальная почва слишком тоже близка к общеевропейскому типу XIX века, чтобы иметь надолго особую будущность. Гражданское равенство, однообразие, парламент (с которым, пока жив, еще кой-как справляется великий человек [Бисмарк. — Сост.]), гражданский брак и т.д. ...Все западные страны Европы осуждены историческим роком своим, своей органической жизнью идти позднее за Францией и повторять ее ошибки, даже и ненавидя ее! Неужели не избегнем этого и мы?

Будем надеяться, что теперешнее движение русской мысли — реакционное, скажем прямо, движение — не эфемерно, а надежно; будем помнить, что прогресс не всегда был освобождающий, а бывал разный; будем мечтать, наконец, чтобы ... расширение исторического кругозора нашего, совпадая счастливо с этим реакционным течением мысли, вынудило бы нас яснее прежнего понять сложные и мудрые законы социальной статики и все смелее и смелее прилагать их к жизни...

Если же нет, если мы ошиблись, то и Россия погибнет скоро (исторически — скоро), слившись так или иначе со всеми другими народами Запада в виде жалкой части какой-нибудь рабочей, серой, безбожной и бездушной, федеральной мерзости! И не стоит тогда и любить ее!

К.Леонтьев. Записки отшельника

...К. Леонтьев — предшественник Ницше. Неустанное размышление о расцвете и упадке обществ и культур, резкое преобладание эстетики над этикой, биологические основы философии истории и социологии, аристократизм, ненависть к либерально-эгалитарному прогрессу и демократии, amor fati — все это черты, роднящие Леонтьева с Ницше. Совершенно ошибочно его причислили к славянофильскому лагерю. в действительности он имел мало общего с славянофилами и во многом им противоположен. У него другое понимание христианства, византийское, монашески-аскетическое, не допускающее никаких гуманитарных элементов, другая мораль, аристократическая мораль силы, не останавливающаяся перед насилием, натуралистическое понимание исторического процесса.

Он совсем не верил в русский народ. Он думал, что Россия существует и велика исключительно благодаря навязанному сверху русскому народу византийскому православию и византийскому самодержавию. Он совершенно отрицательно относился к национализму, к племенному началу, которое, по его мнению, ведет к революции и демократическому уравнению. Он совсем не народник, славянофилы же были народниками. ...В отличие от славянофилов, он совсем не верил в свободу духа. Человеческая свобода для него не действует в истории. Высшая точка развития для него «есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством». Леонтьев совсем не метафизик, он натуралист и эстет, первый русский эстет. Результаты либерального и демократического прогресса вызывают в нем прежде всего эстетическое отвращение, он видит в них гибель красоты.

Н.Бердяев. Русская идея


MILJUKOW_6.JPG

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), русский политический деятель, историк, публицист, теоретик и лидер Партии народной свободы (кадеты). в марте-мае 1917 г. министр иностранных дел Временного правительства России. После 1917 г. в эмиграции.

Россия пошла в развитии своего государственного строя тем же самым путем, которым шли и будут идти все просвещенные государства. Мы видели, что «исконные начала» нисколько этому не мешали, так как на деле не были ни «исконными», ни «началами»... На деле спор между «исконными началами» и «требованиями жизни» бесповоротно решен. Он решен тем, что на Руси появился... «народный представитель». Там, где народ имеет своих законных представителей, где через своих представителей он участвует в издании законов своей страны, в назначении налогов, в проверке государственных приходов и расходов и в надзоре за правильностью и законностью действий всех чиновников, начиная с министров, там жители страны суть «граждане», а не бесправные обыватели. Чтобы правильно выбирать своих представителей, они должны знать, что делается в Думе, какие законы принимаются Думой и какие нужны народу. Другими словами, граждане должны интересоваться политикой, сговариваться между собой о своих нуждах, составлять между собой постоянные союзы для защиты своих интересов. Они должны читать газеты и сами писать в газеты обо всем, что им нужно... Поэтому-то во всякой стране, где есть народные представители, непременно должна быть и свобода собираться, и свобода писать и говорить, и свобода составлять союзы.

П.Милюков. «Исконные начала» и «требования жизни» в русском государственном строе


TOLST-LN

  

Люди, теперь в России борющиеся против правительства, — либеральные земцы, врачи, адвокаты, писатели, студенты, революционеры и несколько тысяч оторванных от народа и опропагандированных рабочих, называя и считая себя представителями народа, не имеют на это звание никакого права. Люди эти предъявляют правительству во имя народа требование свободы печати, свободы совести, свободы собраний, отделения церкви от государства, восьмичасового рабочего дня, представительства и т.п. А спросите народ, большую массу, сто миллионов крестьянства о том, что они думают об этих требованиях, и настоящий народ, крестьяне будут в затруднении отвечать, потому что требования эти и свободы печати, и свободы собраний, отделения церкви от государства, даже восьмичасового дня — для большей массы крестьянства не представляют никакого интереса.

Ему не нужно ничего этого, ему нужно другое: то, чего он давно ждет и желает, о чем не переставая думает и говорит, и то, о чем нет ни одного слова во всех либеральных адресах и речах и чуть мельком упоминается в революционных, социалистических программах, — он ждет и желает одного: освобождения земли от права собственности, общности земли.

Л.Толстой. Об общественном движении в России


Темы прав человека в первые годы после 1917 г. мы касаться не будем. Скажем лишь, что октябрьские события явили миру первый, но не последний пример «консервативной революции», т.е. революционного переворота, направленного на установление такого общественного строя, который не только не расширяет границы личной свободы, но, напротив, резко их сужает. Можно спорить, насколько отдавали себе в этом отчет вожди большевизма накануне переворота; можно, если очень хочется, даже верить, что установившаяся в 1917–1918 гг. диктатура рассматривалась ими как сугубо временная мера, «вплоть до построения бесклассового общества» (которое, как они поначалу считали, не за горами). Сегодня этот вопрос представляет лишь историко-психологический интерес.

И все же... Не своего ли рода данью либеральной традиции стал, поначалу совершенно несущественный и декоративный, нюанс, отличавший советскую коммунистическую диктатуру от большинства других тоталитарных режимов. Ибо в Советском Союзе был проделан интереснейший эксперимент: тоталитарный общественный и государственный строй попытались совместить с декларированием вполне традиционных «буржуазных» прав и свобод человека.

Так называемый «реальный социализм» был, кажется, единственным в мире общественно-политическим строем, пытавшимся сочетать юридическое признание некоторых ценностей либеральной демократии с полным их отрицанием на практике. Позднее советский эксперимент, с незначительными вариациями, был перенесен практически на все страны «социалистического лагеря».

Одним из важнейших событий мировой истории за последнее время стал крах «социалистического лагеря». Не в неуместной ли заботе Сталина о правовом имидже своего режима, заботе, унаследованной преемниками диктатора, таились, как смерть кощеева в яйце, закат и гибель советской цивилизации на пике своего геополитического могущества?

Рассмотрим этот вопрос чуть подробнее.

В 1936 г. в СССР была принята новая Конституция. Ст.125 этой Конституции во вполне традиционном для «буржуазной демократии» духе закрепляла за гражданами СССР («в интересах трудящихся») основные права и свободы (за исключением, разумеется, неприкосновенности частной собственности): свободу слова, печати, совести, право на создание ассоциаций, свободу шествий, митингов и демонстраций.

Более того, подчеркивалось, что, в отличие от «буржуазных» конституций, права и свободы граждан обеспечиваются ресурсами государства. То есть: если вы хотите напечатать листовку против Сталина, обращайтесь в государственную типографию. Бумагу и типографские услуги вам должны предоставить за казенный счет.

В новой Конституции формально утверждалось равенство прав всех граждан. Кстати, в отличие от других деклараций, это утверждение действительно имело конкретные правовые последствия: была отменена существовавшая с 1918 г. категория «лишенцев» — лиц, лишенных некоторых гражданских и политических прав (прежде всего — избирательных) в связи с их социальным происхождением или родом занятий. Таким образом было устранено одно из последних формальных отличий советского Основного закона от «буржуазных» конституций.

 Поразительно, но факт: огромная пропагандистская и политико-просветительская машина одновременно ни на секунду не прекращала внушать населению: «буржуазно-демократические» права и свободы — это фальшивые ценности, используемые в капиталистическом мире для обмана трудящихся масс. Тезис вполне традиционный для революционного социализма и естественный в условиях набирающего обороты массового государственного террора; но он никак не вязался с буквой и духом «сталинской Конституции». Конституция провозглашала основные права и свободы, а вся остальная юридическая, полицейская, государственная система, вся идеология, весь советский политический и общественный строй их отрицали.

Такая вопиющая неувязка объяснялась официальной пропагандой очень просто, вполне в духе руссоистской концепции «общественного блага» и бентамовского «принципа наибольшей пользы для наибольшего числа людей», соединенной с некоторыми положениями марксистского учения: при социализме исчезают коренные противоречия между личностью и обществом (молчаливо предполагалось, что общество и «социалистическое» государство — одно и то же); следовательно, если осуществление гражданином своих прав мешает государственным интересам, значит, никакой это не гражданин, а преступник, «враг народа» и «отщепенец».

В этом духе много десятилетий пытались толковать ст.125 Конституции: права граждан обеспечиваются лишь постольку, поскольку они отвечают «интересам трудящихся».

Если взглянуть на дело с этой точки зрения, то провозглашение прав и свобод граждан в разгар ни с чем в мировой истории не сравнимого по размаху террора государства против собственных подданных выглядит не абсурдно, а вполне логично. Масштаб террора лишь подчеркивает непримиримость антагонизма между общественным бытием и целями тоталитарной системы. Интересам государства противоречило само существование граждан.

В сущности, в СССР был поставлен чистый эксперимент по проверке старого тезиса позитивистов о несостоятельности концепции естественного права. Напомним: позитивисты утверждали, что «естественные, неотъемлемые и неотчуждаемые права» сами по себе — никакие не права, а пустая декларация, и что, даже будучи официально провозглашенными, они не в состоянии изменить реальное положение дел. Истинные права — это всегда норма, закрепленная в законе и применяемая на практике. Утилитаристы добавляли к этому, что ориентиром развития правовой нормы должно стать «общественное благо», а большевики уточнили — олицетворяемое «властью трудящихся».

Что же дал советский эксперимент для разрешения давнего философского спора между двумя школами права?

Годы террора, казалось, подтвердили правоту позитивистов: говорить о правах человека в сталинском СССР было бы неуместно и кощунственно. Но едва террор ослаб (по российским меркам, конечно), в стране появился новый фактор, значение которого, на наш взгляд, недостаточно оценено: движение за права человека. Это движение базировалось именно на «формально-демократическом» понимании прав личности, зафиксированном в советской Конституции и во Всеобщей декларации прав человека, принятой Организацией Объединенных Наций в 1948 г.

Разумеется, власть никогда не признавала легитимность правозащитной деятельности и, более того, с самого начала пыталась покончить с этим явлением при помощи достаточно жестоких полицейских репрессий. Вероятно, если бы правительство решилось вернуться к практике массового террора, ему удалось бы ликвидировать правозащитное движение. Этого, однако, не произошло. Реальность «мягкого» тоталитаризма привела к тому, что вокруг правозащитного движения и под его лозунгами произошла консолидация всех оппозиционно настроенных элементов и течений, существовавших в советском обществе.

 в сущности, сами правозащитники не были ни политическими противниками Советской власти, ни даже «системными» оппозиционерами (какова бы ни была тогда или сейчас самооценка некоторых из них). Они всего лишь предложили советскому обществу определенную модель отношений между личностью и государством (любым, а не только реально существующим), модель, основанную на естественных и неотъемлемых правах личности. Более того, они демонстрировали эту модель собственным поведением, реализовывали декларированные в Конституции права и свободы «явочным порядком». То есть, по удачному выражению историка и публициста А.Амальрика, «в несвободной стране повели себя как свободные люди». Общество, по крайней мере активная и думающая его часть, приняло эту модель сочувственно и заинтересованно.

Отчуждение между обществом, стремящимся к свободе, и властью, пытающейся игнорировать это стремление, заходило все дальше и дальше. И зашло так далеко, что к середине 1980-х гг. система (которая тоже ведь не является абстрактной схемой и реализуется не в безвоздушном пространстве, а в людях), потеряла значительную часть своей легитимности в глазах наиболее активных и думающих групп населения.

К этому времени высшая администрация, с одной стороны, почти утеряла способность к постановке и решению долгосрочных управленческих, экономических и политических задач, а с другой — осознала необходимость комплексной реформы. Началась перестройка, закончившаяся распадом коммунистического режима.

Аналогичные процессы происходили в ряде стран «социалистического содружества»

Таким образом, развитие событий в «мире социализма» подтвердило общемировую тенденцию к переосмыслению места и роли прав человека в современной жизни: будучи провозглашенными как «общественный проект», они, при определенных условиях, становятся реально значимым фактором, даже если государство отказывается их соблюдать. А поскольку последовательно террористическая тоталитарная система способна, по-видимому, существовать лишь в течение исторически непродолжительного периода времени, основные права человека можно считать «естественными» и «неотъемлемыми» — но не в том смысле, какой придавали этим словам просветители XVII-XVIII вв. Просто магистральный вектор общественного прогресса на протяжении всей мировой истории так же неизменно указывает на права человека и открытое общество, как магнитная стрелка — на Северный полюс.

Возможно, именно в этом и состоит основной результат удивительного и трагического эксперимента, который История поставила над огромной страной и который длился, ни много ни мало, семь с половиной десятилетий.

 


Из Конституции РСФСР

Москва, 1918 г.

9. Основная задача рассчитанной на настоящий переходный момент Конституции РСФСР заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства ... в целях полного подавления буржуазии...

14.В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы выражения своих мнений РСФСР уничтожает зависимость печати от капитала и предоставляет в руки рабочего класса и крестьянской бедноты все ... средства к изданию газет, брошюр, книг и всяких других произведений печати.

15. в целях обеспечения за трудящимися действительной свободы собраний РСФСР , признавая право граждан Советской республики свободно устраивать митинги, шествия и т. п. предоставляет в распоряжение рабочего класса и крестьянской бедноты все пригодные для устройства народных собраний помещения...

23. Руководствуясь интересами рабочего класса в целом, РСФСР лишает отдельных лиц и отдельные группы прав ...

65. Не избирают и не могут быть избранными ...:

а) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли;

б) лица, живущие на нетрудовой доход...

в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники;

г) монахи и духовные служители церквей и религиозных культов;

д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома...

Из Конституции СССР

Москва, 5 декабря 1936 г.

Ст.125. в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом: свобода слова; свобода печати; свобода собраний и митингов; свобода уличных шествий и демонстраций.

Эти права граждан обеспечиваются предоставлением трудящимся и их организациям типографий, запасов бумаги, общественных зданий, улиц, средств связи и других материальных условий, необходимых для их осуществления.
 


STALINZN

Вразрез с учением Маркса Советский Союз в своей Конституции 1936 г. ...предоставляет своим гражданам права по образцу конституций Америки, Франции и других буржуазных стран. ...Оставляя пока в стороне вопрос о том, чего стоят эти «конституционные гарантии», отметим, что даже в самые мрачные времена сталинщины советские руководители считали своим долгом хотя бы номинально признавать принцип прав человека.

М.Крэнстон. Права человека


STALIN49

Сталин (Джугашвили), Иосиф Виссарионович (1878–1953), русский революционер, политический и государственный деятель. с середины 1920-х гг. — лидер партии большевиков и фактический диктатор СССР. с мая 1941 г. официально встал во главе страны, заняв пост Председателя Совета народных комиссаров СССР.

Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе.
Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой «свободы личности» — права личности признаются теперь только за теми, у
которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменен принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства
граждан. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять. (Бурные аплодисменты).

И.В.Сталин. Речь на XIX съезде партии 14 октября 1952 г.


EDUC1

...Это было в седьмом классе, и предмет, который нам начали преподавать, назывался «Конституция СССР». Та самая, Сталинская Конституция, которую, кстати сказать, я считал и считаю не самым плохим из документов этого рода. Другой вопрос, что к советской системе права и, уж подавно, к советской действительности этот документ не имел решительно никакого отношения. Но тогда, пожалуй, я еще об этом не задумывался. Предмет и предмет, мне он скорее нравился — интересно было разбираться в отточенных формулировках статей, в чеканной, как мне казалось, логике юридических утверждений, складывавшихся в систему правовых отношений... Этот интерес был столь же абстрактным, как, например, удовольствие от математических теорем. Уже после всего, что случилось, я стал догадываться, что проблемы права имеют прямое отношение к реальной жизни.

Дело было так: меня вызвали к доске и велели отвечать по теме «Права и свободы граждан СССР». Я довольно аккуратно пересказал ст.125 Конституции... А потом черт дернул учительницу спросить меня, как я эту статью понимаю. Ну я и объяснил: мол, законодатель считает, что наличие этих самых свобод соответствует интересам трудящихся и способствует укреплению строя. Вот ст.125 их и гарантирует. Все, думаю, пятерка... И вдруг Елена Васильевна говорит: «Неправильно ты, Ковалев, трактуешь статью». И объяснила: свободы, значит, гарантируются законом, но лишь постольку, поскольку они соответствуют интересам трудящихся и способствуют укреплению строя. А если они этим интересам противоречат, то, стало быть, Конституция и закон их не гарантируют и не защищают.

Мне бы, дураку, не встревать в спор с учительницей и спокойно вернуться на место со своей тройкой или четверкой. Но трактовка Елены Васильевны показалась мне совершенно дикой и не вяжущейся со здравым смыслом. И я пустился защищать свою точку зрения. Между прочим, исчерпав все иные аргументы, я сказал: « А кто будет определять, например, в случае свободы слова, какая точка зрения — в интересах трудящихся, а какая — нет? Если это поручить органам государственной власти, то есть заинтересованной стороне, то может получиться произвол — а тогда о какой свободе речь? А если отдать решение самим трудящимся, то как же они поймут, что в их интересах, а что — нет, если не услышат спорной точки зрения?». И остался собой очень доволен — учительницу в споре победил. Разумеется, я получил двойку, но это меня не очень огорчило. Да и класс, хотя следил за дискуссией без особого интереса, мне явно сочувствовал (а может, просто радовался, что дело идет к звонку с урока).

На следующем уроке учительница опять задала мне тот же вопрос — и, естественно, получила тот же ответ; ведь я же прав, меня же никто не опроверг. И, естественно, опять получил двойку. И так повелось: на каждом уроке Конституции — тот же вопрос, тот же ответ, тот же результат. Я никак не мог сообразить, что веду себя бестактно по отношению к Елене Васильевне; да и вошел в азарт противостояния. А она, как я теперь хорошо понимаю, и не могла публично со мной согласиться по существу. Я весьма смутно догадывался о том, что наш теоретический спор может иметь вполне определенную, социально и политически опасную подоплеку...

К счастью, это понял наш директор, очень неглупый и неплохой мужик, Сергей Сергеевич Смирнов (полный тезка известного потом писателя). Он вызвал меня к себе, и я битый час с жаром доказывал ему, почему прав я, а не Елена Васильевна. Директор выслушал меня очень внимательно и сказал: «Вот что учти: у взрослых бывают свои трудности. Когда ты подрастешь, ты и сам это поймешь. Не будь таким строгим к Елене Васильевне. в конце концов, ты учишься в седьмом классе, и твое дело — не трактовать Конституцию, а знать ее. Давай договоримся так: я попрошу учительницу, чтобы она погоняла тебя по всему материалу и не спрашивала, как ты понимаешь ту или другую статью, а спрашивала бы только, как ты ее знаешь. И, если ты будешь хорошо отвечать, то исправишь свои двойки».

Так и получилось. Материал как таковой я знал превосходно, получил ряд пятерок за пересказ и избежал двойки за полугодие. Чего я на самом деле, благодаря директору, возможно, избежал, я понял только много позже.

...Что же касается статьи 125 Конституции, то в конце 1960-х — начале 1970-х гг. моя школьная дискуссия с Еленой Васильевной обрела новую жизнь. Удивительным образом этот же спор неоднократно и дословно повторялся в ходе судебных процессов, где судили моих товарищей-диссидентов (а в 1975 г. — и на моем собственном суде). Только нашими оппонентами были уже не школьные учителя, а прокуроры, приговор выносил не мудрый и терпимый Сергей Сергеевич, а председатель суда; и отметки наши варьировали не от двойки до пятерки, а, к сожалению, от полугода до семи лет.

С.Ковалев. Полет белой вороны


УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС РСФСР 1960 ГОДА

Статья 70. Антисоветская агитация и пропаганда

Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания

наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки или ссылкой на срок от двух до пяти лет.

Те же действия, совершенные лицом, ранее осужденным за особо опасные государственные преступления, а равно совершенные в военное время, —

наказываются лишением свободы на срок от трех до десяти лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки.
 


После падения советского и восточноевропейского коммунизма вопрос о правах человека стал одной из центральных проблем общественной жизни этих стран. И, разумеется, мы сразу столкнулись с теми же трудностями, с которыми сталкивается последние полвека общественная мысль во всем мире. Каково соотношение между «фундаментальными» и «вторичными» правами человека, и правомерна ли в принципе подобная иерархия прав? Что такое «права человека второго поколения», и актуальна ли для нас эта проблематика? Как должно формулировать — и должно ли вообще — социально-экономические права? Все ли так называемые «коллективные права человека» можно свести к применению прав и свобод каждой отдельной личности? в частности, как все же быть с «правом народов на самоопределение» — вопрос, не просто актуальный на территории бывшего СССР, но буквально сочащийся человеческой кровью. Каковы должны быть пределы терпимости и толерантности демократической власти по отношению к антидемократической активности экстремистских политических течений? И что вправе предпринимать демократия для своей защиты, не переставая быть самой собой? Может ли либеральное законодательство ограничивать свободу вероисповедания, ссылаясь на необходимость защиты личности от «тоталитарных сект»? Какие ограничения прав граждан допустимы в борьбе с преступностью?

Список этих вопросов можно продолжать и продолжать. Ясно одно: это те же самые вопросы, которые волнуют свободный мир вот уже более полувека, с тех пор, как ослабла напряженность вокруг главного вопроса: останутся ли на планете свобода и демократия как таковые. То, что нас эти вопросы начали волновать позже, понятно: мы только что столкнулись с реалиями свободы, о которой раньше знали лишь понаслышке.

В России, в некоторых других республиках бывшего СССР, в большинстве стран Центральной Европы свобода и права человека зафиксированы сегодня в конституциях и других основополагающих правовых документах, подтверждены подписями этих стран под важными международными соглашениями (Россия, в частности, став членом Совета Европы, обязалась тем самым соблюдать Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод).

Скептики скажут: ну и что? Разве Конституция СССР 1936 г. не декларировала права граждан во вполне либеральном и демократическом духе? Разве подпись Советского Союза не стояла под Заключительным Актом Хельсинкского совещания по безопасности и сотрудничеству? Все это не помешало ни массовому террору 1930–1940-х гг., ни преследованиям диссидентов в  1970-е гг. Важно не то, что декларируется, а то, что реально выполняется.

Скептики, в принципе, правы. Каково же истинное положение вещей?

Мы не думаем, что наш ответ на этот вопрос может всерьез дополнить то мнение, которое наверняка сложилось у большинства наших читателей на основе их собственного жизненного опыта. Поэтому мы не будем утруждать их чтением фрагментов, иллюстрирующих все точки зрения, существующие сегодня по данному вопросу. Заметим лишь, что реальное положение со свободой, правами человека и другими либеральными ценностями в посткоммунистических странах представляет собой широкий спектр вариантов — от жестко авторитарных и даже полутоталитарных государств, в которых правам и свободам уделено примерно то же место, что и в сталинском СССР, до стран, где стандарты свободы уже приближаются к развитым демократиям западного мира. в этом нет ничего удивительного: такова реальность и всего современного мира. Однако характерно, что те страны бывшего «соцлагеря», где положение с правами человека особенно неблагополучно, либо идут по пути формального ограничения прав значительных категорий населения (т.е. повторяют путь довоенных тоталитарных государств некоммунистической ориентации или, например, ЮАР до середины 1980-х гг.), либо же пытаются воспроизвести социально-экономическую и политическую модель СССР времен «развитого социализма». До сих пор история показывала, что оба пути ведут в тупик. Значит ли это, что в более или менее недалеком будущем эти страны (как и другие государства, не имеющие коммунистического прошлого, но остающиеся и по сей день несвободными и недемократическими — скажем, Заир или Судан), вынуждены будут, независимо от их национальных и культурных традиций, прийти к свободе и демократии? Мы не беремся предсказывать завтрашний день человечества.

Это — о том, что касается практического положения вещей. А как обстоят дела с мнениями и идеями?

Ни для кого не секрет, что пиетет к понятию прав человека, весьма высокий и довольно массовый в России еще несколько лет назад, в последнее время заметно ослаб. Одновременно резко упало влияние на умы либерального и демократического мировоззрения. Обществу открыто (что отчасти утешает) предлагается целый спектр самых разнообразных тоталитарных идеологий: от ортодоксального коммунизма до мистического интегрального фашизма (фрагменты из фундаментального труда главного идеолога последнего направления Александра Дугина см.ниже).

Особое место среди них занимает комплекс идей, объединенных термином «державность». Строго говоря, это не столько идеология, сколько определенная традиция государственного управления, иногда дополняемая умеренными дозами довольно эклектичной национально-патриотической и этатистской риторики. Тем не менее, антилиберальный потенциал этой традиции нельзя недооценивать: во-первых, он укоренен в российской политической культуре, и, во-вторых, опирается на мощный государственный управленческий аппарат. Мы не имеем возможности привести сколько-нибудь внятный пример идейного обоснования державности ее апологетами — опять-таки потому, что среди них преобладают не идеологи, а практики. Мы можем предложить читателю лишь еще один фрагмент из книги Сергея Ковалева, одного из самых известных в России критиков державных идей, отрывок, где автор пытается разобраться не столько в идеологии, сколько в социологии державности.

Справедливости ради отметим, что некоторые публицисты, обычно причисляемые общественным мнением к так называемому «демократическому» политическому лагерю, имеют представления о демократии и правах человека, мягко говоря, далекие от традиционных. Примером может служить цитируемая ниже статья бывшей диссидентки, а ныне — лидера партии «Демократический Союз» Валерии Новодворской. Полагаем, что, коль скоро мы решились вставить в данный сборник обширные фрагменты из книги А.Дугина, то, по справедливости, не имеем права уклониться и от цитирования В.Новодворской, тем более, что она, по-видимому, категорически не согласна и с высказанным нами выше мнением о нравственном и правовом пафосе диссидентского движения в СССР. Впрочем, не она одна.


P3

  

...Ни российское чиновничество, ни его советскую ипостась — номенклатуру, не следует понимать как своекорыстный слой взяточников и самодуров, управляющих от имени деспотического правительства; это понимание было бы слишком примитивным. Русская бюрократия за века своего существования в качестве властной элиты выработала собственную идеологию и собственную концепцию государства.

Российский, и особенно советский, чиновник состоит в специфических отношениях с политической властью. Он не просто управляющий. Он представляет всемогущее Государство и сам наделен частичкой этого всемогущества. Здесь — причина неизменной поддержки тотальной, нераздельной и несменяемой власти со стороны гигантского управленческого аппарата. Как менеджер, чиновник не может не видеть неэффективности этатизма, доведенного до абсурда; но как жрец Левиафана он не может допустить и мысли о релятивизации идеи государства.

После революции византийское обожествление государства было подхвачено большевиками, несмотря на то, что оно не очень вязалось с классической теорией. Ныне марксистские ризы отброшены, и в сознании властной элиты торжествует гегелевская Абсолютная Идея под псевдонимом «державности».

Хочу напомнить: термин «державность» происходит от слова «держава». Первоначально так назывался круглый металлический шар, символизировавший, между прочим, земную сферу; этот шар держали в руке российские само-держцы (неточный перевод греческого «авто-кратор», т.е. само-властец), восседая на троне во время торжественных церемоний. И знак власти, и само титулование московских царей восходит к византийским базилевсам, законными наследниками которых считали себя московские владыки. Лучшего символа, чем эта византийская древность, наши современные «державники» не придумали.

Сегодня концепция всевластного и вездесущего сакрализованного государства не в состоянии обслуживать даже простейшие общественные нужды. У номенклатуры остались всего две возможности. Первая: измениться вслед за окружающим миром, превратиться, насколько это возможно, в подконтрольных обществу менеджеров — но при этом отказаться от претензии на особую роль в общественной жизни. И вторая: объявить сложившиеся в российском обществе отношения священной особенностью национального менталитета и национальной культуры. И неизбежно погибнуть, отстаивая эти дряхлые святыни; погибнуть — по возможности, вместе со страной, — но не допустить, чтобы народ научился делать различие между двумя понятиями: «Отечество» и «Ваше Превосходительство» (по известной формуле Салтыкова-Щедрина).

С.Ковалев. Полет белой вороны

 


LERO4KA

Новодворская, Валерия Ильинична (р.1950), современный русский публицист и общественный деятель. в годы советской власти подвергалась психиатрическим репрессиям за инакомыслие и призывы к борьбе с существующим строем. в конце 1980-х — организатор и лидер партии «Демократический союз».

За последние 7 лет человечество утратило с нашей помощью такой золотой эталон, как фундаментальный критерий «прав человека». Оказалось, что человек далеко не универсален и что права — не ваучер, их нельзя раздавать всем поголовно. Я лично никогда и не тешила себя такой погремушкой. Я взрослый человек. Я всегда знала, что приличные люди должны иметь права, а неприличные (вроде Крючкова, Хомейни или Ким Ир Сена) — не должны. Право — понятие элитарное. Так что или ты тварь дрожащая, или ты право имеешь. Одно из двух.

...Мне начхать на права мусульманских фанатиков. Невзоров, умница, первый додумался до корня проблемы. Есть «наши» — и есть «не наши». И каждый по части прав человека стоит за своих. Большего и требовать нельзя.

Невзоров для меня чужой. Так что пусть, в случае чего, не взыщет.

...Меня совершенно не волнует, сколько ракет выпустит демократическая Америка по недемократическому Ираку. По мне, чем больше, тем лучше. Так же, как меня совершенно не ужасает неприятность, приключившаяся с Хиросимой и Нагасаки. Зато смотрите, какая из Японии получилась конфетка. Просто «сникерс». ...Я была бы просто счастлива, если бы США... не забывали вовремя что-нибудь бросать на тех, кто уклоняется от либерального пути и плохо себя ведет. Неотвратимость наказания — единственное, что может удержать человечество от политического и нравственного регресса. И не надо про совесть. Нет у человека никакой совести. У отдельных продвинутых экземпляров — есть, а у большинства нет.

...Вот свобода Чечни меня волнует. Чечня — это красиво, это смело, это благородно. Здесь независимость завоевана, как олимпийская награда. А Татарстану на что? И главное, за что? За поддержку ГКЧП? ... Почему это в Америке индейцы не заявляют о своем суверенитете? Видно, в свое время белые поселенцы над ними хорошо поработали. А мы, наверное, в XVII-XVIII вв. что-то со своими «ныне дикими тунгусами» не доделали.

Апартеид — нормальная вещь. ЮАР еще увидит, какой строй будет установлен коренным большинством, развлекающимся поджогами, убийствами, насилием. Мало не покажется... Гражданские права существуют для людей просвещенных, сытых, благовоспитанных и уравновешенных. в зоне все откровеннее... Жалкие, несостоятельные в духовном плане, трусливые спят у параши и никаких прав не имеют. Если таким давать права, понизится общий уровень человечества. Так что апартеид — это правда, а какие-то всеобщие права человека — ложь. Русские в Эстонии и Латвии доказали своим нытьем, своей лингвистической бездарностью, своей тягой назад в СССР, своим пристрастием к красным флагам, что их нельзя с правами пускать в европейскую цивилизацию. Их положили у параши и правильно сделали...

Я лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы, и ЦРУ, и США использовали эту идею как таран для уничтожения коммунистического режима и развала СССР. Эта идея отслужила свое и хватит врать про права человека и про правозащитников. А то как бы не срубить сук, на котором мы все сидим.

В.Новодворская. Не отдадим наше право налево!


VINJ26DI

  

Европейское Просвещение привило людям односторонний взгляд на агрессию — взгляд исключительно со стороны жертвы. ... Отсюда вся линия «естественного права», развивавшаяся начиная с Руссо. ... в это направление вписываются пацифизм, женская эмансипация, тенденции к ослаблению государственного аппарата, идеология «прав человека» и т.д., т.е. все то, что составляет идеологический фасад нынешнего либерализма, ставшего доминирующей на планете социально-политической моделью...

... Терроризм стал постепенно последним прибежищем субъекта, жаждущего тотализации в мире, где эта жажда поставлена вне закона... И кто знает, не спровоцирует ли мондиалистская интеграция людей-объектов, людей-жертв в единое планетарное либеральное сообщество, в Единый Абсолютный Объект, появление нового и последнего лица мировой истории — Абсолютного Субъекта, Субъекта без границ, который совершит заключительный финальный акт эсхатологической драмы?

«Человек в убытке» — это очевидно христианину, мусульманину, буддисту, фашисту, большевику. «Человека» надо преодолеть. Новый Человек должен сменить того, чья историческая миссия завершилась...

... Строить ... русский социализм должны новые люди, новый тип людей, новый класс. Класс героев и революционеров. Останки партноменклатуры и их ветхий строй должны пасть жертвой социалистической революции. Русской национальной революции. Русские истосковались по свежести, по современности, по неподдельному романтизму, по живому соучастию в каком-то великом деле. Все то, что им предлагается сегодня, либо архаично (национал-патриоты), либо скучно и цинично (либералы).

Танец и атака, мода и агрессия, чрезмерность и дисциплина, воля и жест, фанатизм и ирония забурлят в национальных революционерах — юных, злых, веселых, бесстрашных, страстных и не знающих границ. Им — строить и разрушать, править и исполнять приказания, осуществлять чистки врагов нации и нежно заботиться о русских стариках и детях...

... Нам нужна НОВАЯ ПАРТИЯ. Партия Смерти. Партия тотальной вертикали. Партия Бога, российский аналог «Хезболла»... Для Системы смерть — это, действительно, конец. Для нормального человека — это только начало.

...Большинство людей вопреки всякой логике продолжают жить и действовать так, как если бы они были бессмертны. Чувство справедливости требует от нас, чтобы мы помогли человечеству рассеять это недоразумение.

Этого требует от нас наша Родина, Родина-Смерть.

... Мы обязаны сплавить воедино все то, что противостоит современному миру, «прогрессу». Никакой монополии на истину в наших катакомбах. Никаких теологических споров. Никаких доктринальных дискуссий. «Пистис София», Коран, апокрифы, Евангелие, «Капитал» и «Майн Кампф» одинаково верны и истинны... У нас общий враг. Пришло время создать партию еще более нового типа. Религиозную, националистическую, большевистскую, оккультную, субверсивную. За пределом всех разделительных линий.

...Французский фашистский писатель Робер Бразийяк перед самой смертью произнес странное пророчество: «Я вижу, как на Востоке, в России восходит фашизм, фашизм безграничный и красный».

Заметьте: не блеклый, коричневато-розоватый национал-капитализм, а ослепительная заря новой Русской Революции, фашизм безграничный, как наши земли, и красный, как наша кровь.

... Зверь колышет свое телеэкранное тело, угрюмо наползая на растерянный, ничего не понимающий, агонизирующий, сдающийся Восток.

Но все же... Все же надо, необходимо снова и снова нам подниматься и идти на Останкино. Вместе с живыми и мертвыми. ...Эта зловещая телебашня — фаллос сатаны, порождающий ядовитый гипноз «общества спектакля». Взорвав ее, мы кастрируем самого демона насилия, скрывающегося за ветхими масками марионеток Системы.

Рано или поздно бесконечный спектакль окончится. Тогда мы будем мстить. Безжалостно.

...Мы никого не простили; мы ничего не забыли. Мы не обманулись сменой социальных декораций и политических актеришек.

У нас очень долгая память, у нас очень длинные руки.

У нас очень суровая традиция.

А.Дугин. Тамплиеры пролетариата


V08

  

... Может быть, правы славянофилы, которые считают либеральную перспективу для России невозможной — хотя бы потому, что либерализм не укоренен в нашей культурной традиции?

Концепции либеральной демократии были действительно разработаны в Западной Европе. Там же возникли и основы современной физики. Но можно ли считать современную физику «западнической» на том основании, что сэр Исаак Ньютон жил в Англии?

Конечно, философские концепции и общественные институты заимствуются не так легко, как естественно-научные открытия. Любой народ в своем политическом развитии выбирает пути и формы, сообразуясь со своим характером и национальными традициями.

...Некоторые специфические черты русской национальной традиции: склонность к сакрализации власти и патерналистским ожиданиям... и в самом деле не способствуют развитию России в направлении либеральной демократии.

Но в русском национальном характере и особенно в русской культуре заложена и противоположная социально-психологическая модель. При благоприятных обстоятельствах и определенных усилиях со стороны интеллигенции, именно на основе этой модели можно будет сформулировать и реализовать «русскую идею». Не ту, о которой уже второй век невнятно толкуют нам националисты, а настоящую русскую идею, достойную великого народа с великой культурой. с моей точки зрения, это — идея права, основанного на правах личности, как единственного пути к общественной справедливости.

Отсутствие или неразвитость правовых норм, гарантирующих свободу личности, было несчастьем России в течение всей ее истории. в русской литературе, в российском национальном сознании это несчастье обернулось высоким статусом такой категории, как справедливость, острым ощущением неразрывной связи ее с нравственностью. Русский менталитет отвергает возможность безнравственной справедливости или несправедливой нравственности.

Однако пафос человеческого достоинства и личной свободы в российской национальной традиции сосуществовал с откровенным пренебрежением к процедурному праву, которое так важно, мне кажется, для западноевропейского сознания. Достаточно вспомнить, как классическая русская литература — Достоевский или Толстой — описывает судебную процедуру: иронически, уничижительно, враждебно. Стремление к абсолютной, божественной справедливости заставляло их отвергать саму идею справедливости земной, человеческой, секулярной.

Это стремление, в сочетании с пренебрежением к кодифицированной процедуре, привело к тому, что в качестве средства для установления справедливости в обществе часть русской интеллигенции ухватилась за устаревшие социологические теории двух немецких профессоров. Причем для русских революционеров речь шла вовсе не только о так называемой социальной справедливости!

Попытка установить общественную справедливость вне права и против права обернулась кровавым кошмаром и семидесятилетним господством одного из самых несправедливых и тиранических режимов в истории России и человечества.

... Мысль о верховенстве права, ставшая логическим и эмоциональным стержнем диссидентского сопротивления, не была заимствована с Запада: она непосредственно вытекала из нашего жизненного опыта и наших понятий о нравственности, сформировавшихся под влиянием прежде всего русской культурной традиции. Мы жили в полной изоляции от мирового опыта и, конечно же, непрерывно «изобретали велосипеды». Но это только доказывает, что правовая идея имеет глубокие корни в нашей культуре и сознании. По крайней мере, столь же глубокие, как и российский правовой нигилизм. в свое время Сахаров (перефразируя, кажется, Плеханова) писал, что Россия всей своей историей выстрадала идею прав человека.

Эта идея по своему ценностному потенциалу вполне способна консолидировать нацию.

... Любой национальный идеал останется сегодня мертворожденной утопией, если он не будет органической частью идеала общечеловеческого.

... Споры о том, что мы должны «заимствовать» из мирового опыта, представляются мне пустыми. Нам не надо ничего «заимствовать». Мы — часть единого человечества, и общечеловеческие достижения и ценности, равно как и общечеловеческие проблемы, принадлежат нам в той же степени, что и датчанам или мексиканцам. Вопрос не в этом, а в том, что мы можем внести в мировой опыт.

А ведь кое-что мы в него уже внесли. И этот вклад не имеет никакого отношения к дряхлым ценностям византинизма. А вот к обогащению теории и практики либеральной демократии — имеет, и самое прямое.

Когда в 1976 г. несколько московских интеллигентов основали Общественную группу содействия выполнению Хельсинкских соглашений, циники полагали, что это всего лишь очередной изысканный способ советских диссидентов уязвить свое правительство. Сейчас международное Хельсинкское движение, возникшее первоначально как сеть поддержки советских Хельсинкских групп — одно из самых авторитетных правозащитных движений в мире.

Вскоре Президент США Дж.Картер провозгласил права человека основным приоритетом американской политики. Это было сделано под несомненным влиянием борьбы за права человека в СССР. Многие «реалисты» и «прагматики», и на Западе, и на Востоке, полагали, что это — или пропагандистская декларация, или идеалистическая выходка неопытного политика. Сегодня права человека — одна из приоритетных проблем международной политики во всем мире.

Таким образом, Россия уже в 1970-е гг. внесла большой вклад в постановку проблемы прав человека как одной из фундаментальных основ нового мирового порядка.

Мировое сообщество неизбежно придет к радикальной перестройке самих основ международного права, к превращению его в эффективную и внутренне непротиворечивую правовую систему, основанную на правах человека...

И Россия, если она выберется на магистральную дорогу развития человечества, а не завязнет в византийско-ордынском болоте, вполне может стать локомотивом этого развития. Наш исторический опыт и наши культурно-психологические особенности — в первую очередь, наше специфическое отношение к праву не столько как к инструменту согласования интересов, сколько как к модели общечеловеческой справедливости — делает нас вполне достойными великой задачи.

С.Ковалев. Полет белой вороны


Вместо послесловия

Итак, мы совершили беглый экскурс в историю интересующего нас вопроса и отчасти коснулись современного положения дел.

Стала ли в результате яснее природа той концепции, которую мы намеревались исследовать?

Как нам кажется, отчасти — да.

Мы убедились — или, по крайней мере, убедили себя — в том, что судьба цивилизации (во всяком случае, европейской цивилизации) вот уже две с половиной тысячи лет тесно связана с развитием идеи свободы личности.

Мы выяснили, что около двух веков назад эту идею удалось сформулировать на языке права. Результатом стала концепция прав человека, которая тогда же легла в основу большинства правовых систем, применяемых в Западной Европе и Северной Америке и распространившаяся на многие другие регионы земного шара.

Мы поняли, что о реализации этой концепции можно говорить лишь постольку, поскольку общество гарантирует каждому своему члену равное пользование правами человека. в этом — и только в этом! — смысл гражданского равенства.

Мы обнаружили, что с момента своего возникновения и по сей день идея свободы подвергается ожесточенной и часто убедительной критике. Особенно — с тех пор как она стала основной движущей силой прогресса. Наше столетие внесло в историю новый и уникальный опыт — опыт существования тоталитарных политических режимов. Эти режимы отличались от деспотий прошлого тем, что не просто не знали ценностей индивидуальной свободы или игнорировали их — нет, они сознательно построили свою политическую практику (а иногда — и теорию) на антииндивидуализме и отрицании за отдельным человеком каких-либо прав. К концу века тоталитарные идеологии, в основном, потерпели крах; но это совсем не значит, что им не суждено возродиться в будущем.

Мы почти совсем не коснулись в этой брошюре такой важной темы, как универсализм либеральной концепции, ее применимость в любых культурных, национальных и религиозных традициях. Это объяснимо: полемикой на данную тему можно было бы заполнить сто таких брошюр, как эта. Здесь нам удалось лишь дать самое общее представление о характере данной проблемы применительно к России. Кроме того, мы высказали предположение, что окончательное разрешение вопроса в целом прямо и непосредственно связано с выбором человечества между единством и разобщенностью.

Сегодня окончательный выбор еще не сделан. Это обстоятельство еще раз подчеркивает: права человека — не законченная, а становящаяся концепция. в полном объеме она будет реализована лишь в рамках будущего единства человеческого рода.

Или — не будет.

 


    

Литература

Аннерс Э. История европейского права. М., 1996.

Античная демократия в свидетельствах современников. М., 1996.

В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. Ч.1–2. М., 1994.

Вольтер. Философские сочинения. М., 1989.

Герцен А. Былое и думы. Т.1–3. М., 1983.

Гоббс Т. Избранные сочинения. М., 1964.

Дженис М., Кэй Р., Брэдли Э. Европейское право в области прав человека: Практика и комментарии. Москва; Будапешт, 1997.

Екатерина II. Сочинения. М., 1990.

Камю А. Бунтующий человек. М., 1990.

Карлейль Т. Французская революция. М., 1991.

Крэнстон М. Права человека: Документы о правах человека. Paris, 1975.

Локк Дж. Сочинения. Т.3. М., 1988.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.; Л., 1928.

Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955.

Муссолини Б. Доктрина фашизма. Paris, 1938.

Ницше Ф. Сочинения. в 2 т. М.,1990.

О свободе. Антология западно-европейской классической либеральной мысли.

Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938.

Опыт русского либерализма. М., 1997.

Ортега-и-Гассет Х. Эстетика; Философия культуры. М., 1991.

Пейн Т. Избранные сочинения. М., 1959.

Платон. Сочинения. Т.1–3. М., 1971.

Победоносцев К.П. Сочинения. СПб., 1996.

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т.1, 2.

Право народов на самоопределение: идея и воплощение. М., 1997.

Реале Д., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Т.2. СПб., 1995.

Российский бюллетень по правам человека. Вып.2, 3, 5–8. М., 1992-1997.

Русская философия права. СПб., 1997.

Соловьев В.С. Сочинения. в 2 т. М.,1988.

Средневековая Европа глазами современников и историков. Ч.3. М., 1995.

Сэндберг К. Линкольн. М., 1961.

Ткачев П.Н. Сочинения. Т.1. М., 1975.

Философия истории в России. М., 1996.

Хрестоматия по всеобщей истории государства и права. Т.2. М., 1996.

 

Buergenthal. International Human Rights. St.Paul, Minn.: 1988.

Fascism /Ed.by R.Griffin. Oxford-N.Y., 1995.

Feher F., Heller A. Eastern Left, Western Left: Totalitarianism, Freedom and Democracy. New Jersey, 1987.

Griffin R. The Nature of Fascism. Lnd., 1993.

Harvey J., Bather L. The Rule of Law: The British Constitution and Politics. Lnd., 1987.

Human Rights in the United Kingdom / Ed.by P.Sieghart. Lnd., 1988

Sieghart P. The Lawful Rights of Mankind. Oxford, N.Y., 1986.

Stirk P., Veigall D. An Introduction to Political ideas. N.Y., 1995.

Surya Prakash Sinha. Jurisprudence. Legal philosophy. - St.Paul, Minn. - 1993.

Surya Prakash Sinha. Jurisprudence. Legal philosophy. St.Paul, Minn., 1993.

Tocqueville A. Democracy in America. N.Y.; Scarborough; Ontario, 1956.


к оглавлению