Календарь событий

Понедельник Вторник Среда Четверг Пятница Суббота Воскресенье
30
01
02
03
04
05
06
07
08 Конференция
Стенограмма V конференции «Российские альтернативы»
12:00
09
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
01
02
03
30 Пн
01 Вт
02 Ср
03 Чт
04 Пт
05 Сб
06 Вс
07 Пн
08 Вт Конференция
Стенограмма V конференции «Российские альтернативы»
12:00
09 Ср
10 Чт
11 Пт
12 Сб
13 Вс
14 Пн
15 Вт
16 Ср
17 Чт
18 Пт
19 Сб
20 Вс
21 Пн
22 Вт
23 Ср
24 Чт
25 Пт
26 Сб
27 Вс
28 Пн
29 Вт
30 Ср
31 Чт
01 Пт
02 Сб
03 Вс

Вне «Мемориала»

Конференция

Стенограмма V конференции «Российские альтернативы»

08.12.2009 12:00

Вне «Мемориала»

Конференция

Стенограмма V конференции «Российские альтернативы»

08.12.2009 12:00
Конференция

Стенограмма V конференции «Российские альтернативы»

  • Москва
  • 08.12.2009
  • 12:00
Поделиться

10.00-10.15 – Открытие Чтений
Евгений Ясин

10.15-12.00 – I сессия: «Физиология режима»
Модератор: Эмиль Паин

Доклады:
Лев Гудков «Природа нынешнего режима»
Татьяна Ворожейкина «Авторитарные режимы ХХ века и современная Россия: сходства и отличия»
Николай Петров «Технология власти: замена институтов субститутами»

Дискуссия:
Мариэтта Чудакова

12.30-14.30 – II сессия: «Институциональные особенности режима»
Модератор: Лилия Шевцова

Доклады:
Сергей Алексашенко «Экономическая составляющая режима»
Алексей Титков «Политический режим и регионы»
Мария Липман «Свобода высказывания без свободы прессы»

Дискуссия:
Наталья Зубаревич
Михаил Делягин
Аркадий Дубнов
Дмитрий Колбасин
Виктор Шейнис
Марина Литвинович
Владимир Хрустов
Сергей Магарил
Алексей Макаркин
Мария Липман
Алексей Титков
Сергей Алексашенко

15.30-17.30 – III сессия: «Общество и режим: ресурсы и запасы прочности»
Модератор: Владимир Милов

Доклады:
Борис Дубин «Характер поддержки режима»
Комментарий Владимира Милова
Евгений Гонтмахер «Характер кадрового подбора: методы, стили и результаты»
Комментарий Владимира Милова
Александр Кынев «Современные партии как институт»

Резюме:
Георгий Сатаров «Ресурсы и запас прочности режима»

Дискуссия:
Александр Краснов
Ольга Курносова
Кирилл Великанов
Игорь Аверкиев
Дмитрий Колбасин
Николай Рыбаков
Константин Сулимов

Заключительное слово организаторов:
Евгений Гонтмахер
Борис Дубин
Георгий Сатаров
Владимир Милов
Татьяна Ворожейкина
 

Открытие Чтений


Евгений ЯСИН,  президент Фонда «Либеральная миссия»:

Дорогие друзья! Я, прежде всего, рад приветствовать вас здесь и хотел бы даже выразить благодарность, потому что, хотя мы живем не при тоталитарном режиме, но всё-таки выражение своих убеждений и своих привязанностей порой в рамках и нашей политической системы превращается в демонстрацию мужества и решимости настаивать на своем. Это чрезвычайно важно, потому что нынешний режим, который мы намерены сегодня обсуждать, по крайней мере его вожди исходят из убеждения, что люди живут только сугубо материальными интересами, включая дележку имущества, долей во всяких там компаниях и т. д. И представление о том, что есть ещё какие-то другие ценности, есть такие вещи, как совесть и прочее, не пользуются популярностью. Не то, что популярностью, просто это считают пустыми разговорами, зряшным делом, что вот эти человеческие качества не способны влиять на развитие событий в стране и в мире, потому что мир управляется совсем другими факторами, прежде всего корыстью и цинизмом. Вот эти факторы на их стороне. А то, что там кучка интеллигентов регулярно собирается и о чем-то говорит, о каких-то нематериальных активах, о каких-то нематериальных ценностях – это никакого значения не имеет. Постольку поскольку до широких масс эти разговоры не доходят, – они позаботились об этом, – поэтому можно не волноваться. Ну, иногда они все-таки волнуются, иначе трудно объяснить такое внимание к последним выборам, к тому, чтобы применять масштабные фальсификации для получения необходимых для них результатов. Это, в каком-то смысле, очень знаменательный момент.
Я просто перескажу вам идею, которая была высказана в труде Меркель и Круассана, известных политологов, которые анализировали разные типы демократии, в том числе переходные формы от тоталитарного режима и дальше. Они ввели понятие «дефектная демократия». Дефектная демократия определяется тем, что по многим принципам демократии имеются какие-то отступления, не вполне корректное использование, соответствующих принципов демократических институтов и прочее. Но в конце они говорят, что от авторитаризма дефектную демократию отделяет один признак. Если для отличия от либеральной демократии, между дефектной демократией и либеральной демократией есть много признаков, много разных оттенков, то на границе с авторитаризмом есть один только признак. Он состоит в том, что начинается масштабная фальсификация выборов. Это мы все наблюдали в октябре нынешнего года и в масштабах, которых до сих пор не было, они не играли существенной роли. До сих пор, я бы сказал, действовали другие факторы, такие, как контроль над СМИ, отбор депутатов, избирательное законодательство и т. д., и т. п. Их было достаточно. Но если вы будете сравнивать результаты социологических обзоров на прошлых выборах и на московских выборах 2009 года, я уже не говорю о Дербенте, то вы увидите, что разрыв между данными опросов и данными выборов очень большой. Значит, это в каком-то смысле, с моей точки зрения, некая граница, которая была пройдена на наших глазах – и под шумные разговоры относительно либерализации и модернизации. Мы просто должны учитывать это обстоятельство.
Как бы нам напомнили: просто так власть никто отдавать не будет.
Между тем, ситуация складывается следующим образом. Я не гляжу на происходящие события трагически. Я не считаю, что происходит что-то такое, что грозит нам необычайными поражениями, трагедиями и т. д. Я думаю, что это, в каком-то смысле, закономерный этап в нашем развитии вслед за драматическими реформами 90-х годов и теми последствиями, которые они имели. Мы вступили в процесс стабилизации. Процесс стабилизации был необходим. Он, кстати, с самого начала при иных обстоятельствах мог быть связан с модернизацией. Собственно, я могу сказать, что в Высшей школе экономики слово «модернизация» не новое. Оно входит в названия всех 10 конференций, которые мы с 2000 года провели. Но наши разговоры и нынешние разговоры, между ними, в общем, мало общего, потому что всё-таки мы всегда считали, что модернизация это прежде всего не оборудование, это институты и это те реформы, которые не были проведены. Но стабилизация вылилась в политические изменения, которые привели к созданию такого авторитарного режима, который старается пусть, ну, я бы сказал, минимальными средствами, достаточно искусно подбираемыми, контролировать всю общественную жизнь и, самое главное, не допустить неконтролируемых кадровых изменений в правящей верхушке, то есть полностью сохранять контроль над властью. На мой взгляд, все остальные цели, провозглашаемые или не провозглашаемые, они уступают перед этим.
И понятное дело, что самый ключевой момент во всем этом процессе – это проблема верховенства закона. Я должен сказать, что с моей точки зрения, верховенство закона, правовое государство, соблюдение духа законов, независимый суд – это клубок вопросов, который является самым главным на современном этапе, это предмет политической борьбы. И вот обратите внимание, сегодня вся система правосудия, правоохранения и правоприменения, она, служа интересам правящей элиты, направлена против того, чтобы в России происходило становление правового государства. Это как раз есть один из самых ключевых моментов, потому что российская революция конца 90-х годов XX века, имела две составляющие: рыночные реформы и демократизацию. По рыночным реформам у нас есть определенные достижения. И это, я думаю, вопрос необратимый. По демократизации мы потерпели поражение. Но это означает только одно: рано или поздно наступит момент, когда мы должны будем добиться успеха. Мы должны будем добиться поворота в этом деле. А в противном случае ситуация станет уже необратимой для страны. Вот почему я подчеркиваю проблему правового государства, верховенства закона и т. д. Это сейчас главное.
Арсений Борисович уже говорил о том, что мы здесь будем чаще упоминать имя Ходорковского. Процесс идет. Этот процесс демонстрирует, прежде всего, абсолютное равнодушие властей по отношению к тому, как выглядит то, что они делают. Они твердо убеждены, что им совершенно, как говорится, не обязательно стараться кого-то убедить. Они не убеждают мальчишек и девчонок, которых покупают майками в движении «Наши». Но они просто говорят: сила на нашей стороне. Если кто-то из вас будет выпендриваться, извините за просторечное слово, то ваша судьба будет похожа на судьбу Магнитского. Я вам должен сказать, по моему убеждению, история с Магнитским, она в каком-то смысле также показательна, как история с Ходорковским. И только ещё разница заключается в том, что дело Ходорковского относится к 2003 году, а это к 2009. На наших глазах, пускай не на таком уровне, но ради тех же целей, уничтожили человека, просто уничтожили. Ну, не явными методами. Это ещё нужно доказывать. Я не располагаю никакими уликами, но, понимая логику развития этой системы, я так думаю, что никто не стал бы говорить, что дело не в том, что плохо поставлена медицинская служба в Бутырской тюрьме. А дело в том, что была определенная задача этого человека заставить замолчать. Его не могли заставить замолчать сговором. Они решили действовать таким образом. Это только мои подозрения, но это очень в логике нашего режима. Нам как бы говорят: мы будем держать себя умеренными, мы будем демонстрировать какие-то свои либеральные, такие гуманные свойства. Мы договороспособны и т. д. и т. п. Будем идти на какие-то уступки, но вы должны иметь в виду – власть мы не уступим. И если будут серьезные опасения на этот счет и кто-то будет оказываться на дороге, мы ни с чем считаться не будем.
Вот у меня такое ощущение. Я не знаю, так это или не так. Это все требует доказательств. Мне много лет. И за моими плечами довольно большой опыт жизни с подобным режимом. Поэтому у меня на этот счет иллюзий нет.
Но с другой стороны, мы должны понимать то обстоятельство, что страна подошла к определенному порогу. Он в значительной степени обозначен мировым кризисом и тем, что та эйфория, которая обуяла наших лидеров под влиянием наркотика, называемого нефть, это влияние проходит и начинается своего рода ломка, потому что прежние методы не действуют. И, как я полагаю, если даже и будет цена на нефть $80 за баррель, то вообще-то все цены выросли, и ведь доллар упал в цене и поэтому картина мира выглядит иначе. Кроме того, Россия на фоне той мировой борьбы, которая разворачивается совершенно между другими странами, даже не в Европе. Европа оказалась объединенной вместе с Америкой в конфликтах и во взаимоотношениях совершенно на других фронтах, – Россия со своими смешными претензиями на роль сверхдержавы, хотя бы не забывали, что она бывшая, выглядит чаще всего смешной просто так. И на фоне тех сложных проблем, которые возникают во взаимоотношениях, скажем, между США и Китаем и т. д., кто мы? Ну, большая такая дворняга, которая со стороны стоит, гавкает иногда. Ну оглядываются на неё, говорят, ну, ладно, Бог с тобой. Чтобы не досаждала, кинем кусок или как-то будем считаться и т. д. Но все-таки нужно, чтобы лидеры находились хотя бы на определенном уровне цивилизации, потому что иначе трудно разговаривать. Надеюсь, что, может быть, мы в последующем будем в меньшей степени терять лицо на международной арене. Мне кажется, что в последний период правления президента Путина мы дошли в этом до предела возможного. И лично мне было иной раз стыдно за мою страну. Я не находил никаких оправданий.
Между тем, на самом деле в этой ситуации Россия выглядит таким, совсем не смешным образом. С одной стороны, развитые страны, попав в обстановку кризиса, получили чрезвычайно сильный стимул для того, чтобы поднимать инновационную экономику. Сейчас в Копенгагене проводят известный форум, который посвящен потеплению климата. Надо читать то, что стоит за строками тех тем и тех проблем, которые прямо обсуждаются в Копенгагене. Может быть, потепление климата идет, но вряд ли это связано с антропогенной деятельностью. Скорее всего, имеется в виду, действуют какие-то другие, мощные силы, которые не зависят не то что от отдельной державы – от всех людей на земле. Ну, просто геологические такие проблемы или космические, которые приводили уже не один раз к оледенениям, потом потеплениям и прочему. Но сам по себе факт, что ставят проблему о том, что нужно отказаться от зависимости от ископаемого топлива, под каким бы предлогом это не стояло. В любом случае это будет новый фронт научно-технического прогресса. Вот с этим нам придется считаться так или иначе. Значит, страны развитые уходят вперед по пути инновационной экономики. Каждый год появляются какие-то новые и новые инновации, с которыми нам приходится знакомиться, как-то определять свое отношение, большей частью как потребителям и совсем без того, чтобы принимать участие в этом процессе. Значит, это процесс отставания.
С другой стороны, встают развивающиеся страны, прежде всего, древних цивилизаций. Китай, Индия, которые набирают силы, которые проходят фазу поздней индустриализации, осваивают современные технологии и занимают подобающее им место на мировой арене. Когда я говорю «подобающее им место», я просто учитываю количество населения, в два раза больше, чем в Европе. Ну, по крайней мере, без России. И древность культуры. Теперь Россия уже не является таким значимым фактором с точки зрения населения. Запад и развитые страны – это «золотой миллиард», вместе с Россией или без – «золотой миллиард». В каждой из этих стран будет примерно по полтора миллиарда к середине XXI века. И, кроме того, эти страны поднимаются, они будут занимать гораздо больший удельный вес в мировой экономике так же, как это было в XV-XVI веках, когда начиналась экспансия европейской цивилизации. Это такие глобальные процессы. Они являются более конкурентными, чем мы, благодаря низкой стоимости рабочей силы, благодаря тому, что они не проходили, как мы, полного курса школы социализма, и они не настолько развращены с точки зрения трудовых мотиваций. И, в конце концов, у них есть шансы обойти нас и отнять даже на наших внутренних рынках те возможности, которые имеются у отечественной индустрии.
Я прочитал работу моей студентки Оксаны Постниковой. Она занималась постельным бельем. У нее в работе содержатся такие данные: час труда в России при изготовлении постельного белья обходится в $1,7, в Китае – 0,55, в Пакистане – 0,42. Качество не хуже. Если вы пройдете по многим отраслям российской экономики, увидите то же самое. И вот мы оказываемся в таком положении: или догонять развитые страны, опираясь на теснейшее с ними сотрудничество, либо, я никакой другой альтернативы не вижу, либо откатываться на мировую периферию наравне с народами Крайнего Севера, которых мы когда-то пытались приобщать к культуре. Я думаю, что с тех пор, как Россия стала мировой державой, с Петра I, вызова, подобного масштаба перед Россией никогда не было. И наш анализ показывает, что единственный шанс найти какой-то выход, ну, это не абсолютный выход, который означает, что завтра всё будет прекрасно и т. д. – это всё-таки демократизация страны. Выполнение второй задачи, ради которой осуществлялась революция в начале 90-х годов. Подходит время, то есть оно подошло уже.
Я не знаю, как может происходить этот процесс. Но всё равно он будет происходить, опираясь на те изменения в общественном сознании, которые будут его поддерживать. И поэтому те люди, которые присутствуют в этом зале, они могут – а мы не одни! – сделать свой вклад в созревание этих условий. Вот на это моя надежда. И я надеюсь, что сегодня мы ещё раз сделаем шаг в этом направлении.
Спасибо.


10.15-12.00 – I сессия: «Физиология режима»
Модератор: Эмиль Паин

Эмиль Паин: Собственно говоря, наша сессия уже началась, потому что приветствия были вполне докладоподобны и мы включаем их в состав нашей сессии. Называется она «Физиология режима». Не слабо звучит. Научно. Немножко отдает социал-дарвинизмом. Но так, запахом только. Будем считать, что это метафора.
Не знаю, как вы, а я, в общем-то, рад, что Ходорковские чтения становятся похожими на «чтения». Это особый жанр, имеющий давнюю академическую традицию, предполагающую неспешные, теоретически насыщенные доклады. Такой жанр хорош для нас, потому что если есть какое-то конкурентное преимущество у того сообщества, которое здесь представлено, то оно связано с интеллектуальным профессионализмом либеральной интеллигенции.
В этот раз докладчикам, их трое, предоставлено по 20 минут. И я думаю, что этого достаточно, чтобы изложить идею любой новизны и любой сложности, поэтому я не дам им дополнительно ни минуты. Евгений Григорьевич использовал больше, но он мой начальник, а кто мне докладчики? Вообще, я играю за команду зала, и буду очень строго следить за тем, чтобы докладчики не превышали лимит времени и оставили хоть какую-то его малость на вопросы. Что касается зала, то я знаю, что здесь сидят люди, которые подготовили свои доклады, альтернативные или дополнительные, и организаторы конференции предоставят всем вам возможность изложить свои идеи в полном объеме и без спешки, но только в письменном виде. Мастерам же устного творчества я должен сказать, что на нашей сессии не забалуешь, потому что все резервы времени, отпущенные на дискуссию, уже исчерпаны. Время потрачено не зря, оно ушло на приветствия. Сейчас мы едва успеем до перерыва заслушать доклады. Я буду смотреть на организаторов этой конференции. Если они мне махнут и укажут таким образом, что мы можем украсть от кофе-брейка ещё 10–15 минут, то тогда я дам слово (до 5 минут) тем, кто заранее записался для выступления.
О модераторе. Некоторые модераторы о себе много воображают и задают докладчикам предварительные вопросы. Я этого делать не буду, поскольку понимаю, что наши мэтры готовились, написали длинные доклады и не будут от них отклоняться для ответов на вопросы какого-то модератора. И все же я полагаю, что имею право высказать ожидания и пожелания свои и других слушателей, народа, собравшегося здесь. Еще раз повторю, слушатели – это моя команда и она не заинтересована в том, чтобы выслушивать сугубо академические упражнения в классификациях и дефинициях.
Народ хочет знать, в чем же конкретно состоят особенности этой российской политической «физиологии»? Чем они нам грозят, или, может быть, от них можно получить какую-то пользу?
Дальше. Общество интересуется, в каком направлении будет эволюционировать эта самая физиология. Будет ли она сближаться с туркменбашизмом или просто с фашизмом, а может, наоборот, будет развиваться в сторону модернизации и демократизации?
Ну, и наконец, народ хочет знать, какова жизнеспособность, устойчивость этого режима. Впрочем, это вроде бы отнесено к третьей сессии, там, где про общество. Видимо, организаторы полагают, что только общество ограничивает живучесть этого режима. Я с ними принципиально не согласен, потому что полагаю, что мы имеем дело с двигателем внутреннего сгорания, который, если и сгорает, то исключительно по причинам внутренних дисфункций, почти без воздействия внешних сил. Или если уже говорить языком физиологов, то этот режим затухает прежде всего по причинам его внутренних болезней, врожденных или приобретенных. Но у этого режима нехилый иммунитет. И о нем хотелось бы нам знать, может быть, даже в большей мере, чем о болезнях. Этот режим гнется, да не ломается. У него есть некие внутренние механизмы самосохранения, технологии самоподдержания. Частично, я думаю, нам расскажет о них Николай Петров. Но есть и какие-то другие технологии помимо замены институтов субститутами. И знание этих технологий, а также других особенностей иммунитета поможет нам в очередной раз не попасть в лужу с прогнозами.
Сколько раз на Ходорковских чтениях я слышал о скорой кончине этого организма. Но слухи всякий раз оказывались слишком преувеличенными. Надеюсь, сегодня из докладов нам станет понятнее, что же это за организм такой, почему он такой живучий и в какой мере он органичен для российской социальной и культурной почвы?
Я попрошу начать Льва Дмитриевича Гудкова: хотите с места, хотите в карьер.


Лев ГУДКОВ, доктор философских наук, директор Аналитического центра Юрия Левады (Левада-Центра)
ПРИРОДА «ПУТИНИЗМА»

Нынешний кризис со всей ясностью показал, что сложившаяся в 2000-е годы в России политическая система не просто консервативна, она сдерживает или даже подавляет развития других подсистем общества (включая экономику, науку, образование, гражданское общество, публичную сферу жизни). Путинский режим, начав с подчинения себе СМИ, а затем судебной системы и парламента, парализовал процессы дифференциации институциональной системы, отделения «общества от государства», инициированные реформами 1990-х годов. Речь идет уже не о новом «застое», а о нарастающих явлениях социальной и культурной деградации страны. Следуя логике самосохранения власти, нынешний режим сам по себе уже не может остановиться в этом движении. Объем принуждения с каждым годом будет расти, масштабы фальсификации выборов или новых судебных процессов будут увеличиваться.
Пониманию его природы мешают наши иллюзии и инерция мышления, укладывающего новые явления в готовые шаблоны политологической классификации. Есть два расхожих мнения: 1) страна возвращается в СССР / нынешний режим – разновидность фашизма и 2) нынешний режим – это персональная авторитарная власть Путина. И то, и другое мнение, на мой взгляд, неверны. Режим выстроен из «обломков» и «материала» старой системы, но сама композиция институтов, и, главное, их функция, стали другими. Многие институциональные структуры (суд, прокуратура, армия, МВД, школа и т. п.) сохранились почти в том же виде с советского времени, однако контекст их функционирования стал иным. «Путинизм» – явление, не описанное еще толком в политической науке. Новыми являются, прежде всего, технологии власти (массового управления) и системы легитимации господства (основания авторитета).
Результаты типологического сравнения разных режимов и путинизма, дают следующую картину отличий. «Путинизм» – это не тоталитаризм, и это не привычные и хорошо описанные формы авторитаризма.
а) нет прежней монополии «партии-государства» (сращения партийного аппарата и государственных органов управления), государственного и идеологического контроля, пронизывающего общественную жизнь. ЕР не повторяет КПСС ни по своему устройству, ни по функции, ни по эффективности. Она не образует дублирующую инфраструктуру управления и террора, как КПСС, но и не обладает правом формирования правительства, как в демократических странах. Функции ее партийного аппарата сводятся лишь к обеспечению инсценировок массовой поддержки власти.
Путин не «фюрер», не «демагог» или трибун, завоевавший доверие масс в ситуации глубокого кризиса; по своей ментальности – это чиновник «из органов», пришедший к власти в результате аппаратных сделок и интриг, которому пропаганда, уже задним числом, после утверждения его у власти, придала «харизматический» ореол. Причины его популярности лежат, с одной стороны, в иллюзиях масс, что его руководство страной позволит сохранить нынешний уровень жизни; с другой – в устранении с политической сцены любых влиятельных политических фигур, в стерилизации критики, в создании обстановки безальтернативности его положения. Следов какого-то «обожания» ВВП в исследованиях общественного мнения не отмечено. Основа доверия к нему – вполне консервативна, и не связана (как у собственно тоталитарных вождей) с идеями «нового мирового порядка».
б) нет тотальной по охвату мобилизационной идеологии построения «нового мира» и формирования «нового человека». «Путинизм» не в состоянии предложить каких-либо значимых для массы политических ориентиров или целей развития общества, (кроме обещаний сохранить то, что есть сегодня). У него нет какой-либо притягательной картины завтрашнего дня;
в) его внешняя политика не нацелена на экспансию, на образование второго «соцлагеря»; максимум возможного для него – создание санитарного кордона против западных влияний, вестернизации. Геополитическая демагогия предназначена для поддержания самоидентичности режима и консолидации элиты вокруг власти, «защищающей» страну от враждебного окружения и либералов – «пятой колоны» Запада;
г) нет специфического для тоталитаризма соединения террора, массовых репрессий и тотальной пропаганды. Надзор за СМИ сегодня различен в зависимости от объема их аудитории – он жесткий на ТВ, слабый – в печатных средствах информации, и пока еще отсутствует в Интернете. Однако манипулирование общественным мнением не исчезло, а сменило технологию: сегодня разорвана связь между деятельностью партий и общественных организаций и СМИ, которая была значимой и эффективной в 90-х годах. Тем самым оказались парализованы возможности информирования общества о состоянии дел и критической, публичной рефлексии над тем, что происходит в стране и в Кремле. Установить ответственность властей за те или иные политические действия или решения стало невозможным.
д) нет централизованной, планово-распределительной экономики (подчиненной целям режима); экономика сегодня децентрализована и устроена гораздо сложнее, чем это было в СССР.
е) нет режима закрытого общества;
ж) нет прежней системы кадрового резерва (институт номенклатуры разрушен вместе с КПСС; частичным заменителем номенклатуры выступают кадры спецслужб), а соответственно, нет и контроля за вертикальной и горизонтальной мобильность, то есть социальной структурой общества;
з) ментальная и психологическая опора режима – периферия, консервативная и депрессивная среда, не имеющая шансов и ресурсов справиться с последствиями распада советской социальной инфраструктуры. Элита – оппортунистична и продаст нынешнее руководство, как только режим начнет трещать. В институциональном отношении режим опирается на силовиков (включая суд).
Для модернизационных рывков у нынешней российской власти нет ни сил, ни ресурсов, ни идей, ни лидеров. Режим сознает необходимость модернизации, но боится ее, поскольку любая трансформация сопряжена с реальным риском потерять всю полноту распорядительной власти, которой он сегодня располагает. Сравнение путинизма с «авторитаризмом» более сложно, поскольку типология авторитаризма более многообразна. Путинизм имеет мало общего как с формами традиционного авторитаризма (патернализма, султанизма), так и с формами авторитарного транзита (недемократических режимов, проводящих политику модернизации экономики, как это было в Южной Корее, в Сингапуре или на Тайване). Он отличается и от известных типов постколониального деспотизма в африканских государствах или военных «хунт». Однако некоторое сходство можно установить. Это
а) квази-персоналистический характер режима (представление о том, что «все решает Путин»); сужение или деградация сферы политического (публичных обсуждений целей политики и цене или средствах их реализации); превращение правительства в технический аппарат исполнения «воли автократора» (большинство министров в российском правительстве – технические специалисты, исполнители, а не политики, выдвиженцы партий, победивших на парламентских выборах; поэтому они не несут ответственности перед избирателями за проводимую «национальным лидером» политику);
б) усиление «традиционализма», консервативных интересов и антимодернизационных ориентаций;
в) снижающееся качество управленческого персонала, вызванное особенностями подбора кадров, селекцией «человеческого материала»;
г) быстрый рост коррупции, захватывающей все сферы государственного устройства; Коррупция оказывается мощным механизмом интеграции (подкупа как населением государственных служащих, так и государством – населения). Она – реакция на примитивность («ручной» характер) управления, на неэффективность государства. Административный произвол возникает как следствие недифференцированности власти, соединение в одной точке законодательной и исполнительной функции. Открыто признаваемая руководством страны коррумпированность системы означает неспособность власти справиться с функциями государства и требование принять сложившуюся клановую систему, частно-корпоративный характер государственной власти в стране как факт или особенность нынешнего безальтернативного порядка.
«Персонализм» режима – внешний. «Путин» - не творец нынешнего режима, а псевдоним или номинальное выражение для сложившейся расстановки сил в самом узком круге лиц, вырабатывающих и принимающих все важнейшие кадровые и экономические решения. Он в большей степени зависит от этого круга выходцев из спецслужб, контролирующих ключевые отрасли экономики или важнейшие институты, чем «они» от него. Он не определяет состав этого круга, в лучшем случае он – арбитр конкурирующих между собой группировок. Ни личные его способности, ни стиль управления (тактика проведения «спецопераций» против намеченных групп влияния или интересов) не позволяют видеть в нем государственного лидера. По существу, его политика не выходит за рамки решения проблем адаптации к внешним изменениям. Отсюда – разнообразные суррогатные формы псевдоинституциональных инноваций и медийной «демократии» – Общественные палаты, движения «наших», послания к Федеральному собранию и т. п. Путин не задает программу деятельности бюрократии, а пытается приспособиться (удержать рутинную конструкцию бесконтрольной власти) к нарастающим явлениям децентрализации господства и возникновению новых источников влияния.
Персонализм сложившейся системы власти отражает аморфность или архаичность российской институциональной системы. Именно эта недифференцированность и опознается нами (ошибочно) как выражение личностной власти, как концентрация власти «в одних руках». Но этот персонализм дан в ослабленном варианте: власть все еще ориентируется на соблюдение конституционных сроков президентства. А это значит, что упомянутый узкий круг не считает Путина достаточно авторитетным и надежным для обеспечения устойчивости режима и принимает во внимание необходимость хотя бы формального учета легальных процедур. Нужны, пусть даже декоративные, формальные демократические институты: парламент, «независимый» суд, выборы. Но это не та ситуация, когда власть рассматривает себя как единственный источник права и законности, Для утверждения «подлинного авторитаризма» ресурсов нет. Поэтому режим использует два идеологических ключа: имитационный традиционализм дополняется модернизационной риторикой (и у Путина, и у Медведева): «необходимостью инновационного развития», увеличения человеческого капитала, борьбой с коррупцией и с «правовым нигилизмом», хотя дальше слов дело не идет.
В российскую структуру власти (в отличие от азиатских драконов и Японии) не включены отношения с собственно традиционными институтами, типа чеболи, дзайба?цу или с аналогичными полуфеодальными образованиями или общностями вроде китайской диаспоры в Азии. Нет ни аристократии (бывшей политически значимой в Испании при Франко), ни политически влиятельной католической церкви (как в Португалии), или – как в других странах – богатых и влиятельных этнических меньшинств. Для традиционного авторитаризма в России нет ни почвы, ни соответствующего человеческого материала. Никто здесь с РПЦ или с муфтиями влиянием делиться не собирается. Во всяком случае – это не действенный традиционализм иранских аятолл и Ахмединеджани, не агрессивный ислам в Малайзии. Церковь (РПЦ) в России используется либо как барьера против вестернизации («особая русская цивилизация»), либо в качестве символического ресурса этноконфессионального единства, эмблематики величественного прошлого империи.
«Подлинный» авторитаризм не нуждается в выборах как в плебисцитарной санкции своей легитимности. Ни Кадафи, ни Франко, ни Хусейн, ни Чан-Кайши и проч. не устраивали периодических инсценировок смены власти или одобрения проводимого ими политического курса. Напротив, «путинизму» выборы как средство демонстрации массовой поддержки крайне необходимы. Электоральная «демократия» в российском варианте заменяет демократическую систему, замещает механизмы политического целеполагания и политической ответственности (а значит – партийной конкуренции, парламентского контроля и т. п.).
Путинский режим опирается на не имеющие никакой связи с традиционализмом структуры политической полиции (советские по происхождению, но не советские по функции), сохраняющие монополию на средства принуждения и управления. Функции политической полиции радикально изменились: она уже не является «вооруженным отрядом КПСС», охраняющим интересы партократии, инструментом надзора и контроля за кадрами, за каналами массовой вертикальной и горизонтальной мобильности. И это уже не средство всеобщего устрашения и дисциплинирования, принуждения к «единомыслию» и лояльности, профилактических репрессии против инакомыслящих. Сегодня политическая полиция – не столько инструмент для власти, сколько она фактически сама стала властью. Органы, сохраняющие монополию государственного насилия, в условиях кризиса всех систем управления в середине 1990-х годов оказались единственной организованной силой, казавшейся тогда высшему руководству последней надежной опорой для себя. Но дело не только в удельном весе соответствующих «сотрудников органов», сколько в изменении практики управления. Обеспечивая принудительное, но незаконное или слабо легитимированное перераспределение собственности, финансовых потоков, административного влияния, став теневой частью политического руководства, спецслужбы превратились в субститут прежней плановой регуляции экономики (квази-государственного регулирования) и суррогат кадрового резерва для власти.
Включившись в борьбу за собственность и за влияние, политическая полиция неизбежно утратила свой функциональный характер: из инструмента проведения определенной политики, задавшейся партийной номенклатурой или российской властью после краха СССР, она сама стала частью политической власти (принятия решений, целеполагания). Руководство политической полиции не только апроприировало ключевые позиции в рыночной экономике (в полугосударственных и государственных корпорациях), но, войдя в состав политической верхушки, ответственной за выработку стратегического курса страны, ставит и решает задачи, что, по сути дела, полиции не свойственно, она для этого не приспособлена. В таких условиях исполнительная бюрократия начинает сама задавать себе цели управления. Бюрократия, не имеющая противовесов и контроля, внешних инстанций целеполагания, работает только на себя. Что мы и имеем в случае «путинизма»: целями национальной политики при Путине оказываются задачи самосохранения тех, кто оказался у власти. Дискредитация «лихих 90-х» направлена не просто на «правительство реформаторов», а на саму идею реформирования системы, модернизации государств и общества.
Главным ресурсом нынешней власти, указывающей на ее происхождение, остается сочетание легальных и нелегальных (тайных, секретных) методов, характерных для работы спецслужб: инициирование разного рода провокаций, судебных процессов, войны на Кавказе, конфронтации с ближайшими соседями получают обязательное законодательное, юридическое оправдание и оформление.
Дело не в самих чекистах и даже не в собственно политической полиции, а в том, что присущая им практика исключения из общих правил (на то она и «тайная полиция», особый отдел, «специальная служба») была распространена на всю область публичной жизни. Политика руководства страны направлена на принуждение людей к тому, чтобы признать тождество узкогрупповых или ведомственных, даже – корпоративных интересов в качестве национальных, государственных, то есть интересов «всего целого». Это означает исключение «общества» не просто из политики, а из числа факторов, подлежащих учету, принятию во внимание теми, кто обладает властью. Действующий суд в этом плане включается в процесс подавления общества и разрушает саму идею права или правосудия, справедливости, что и придает особый вкус нынешней атмосферу в стране. Законы принимаются такие, которые отстраняют участие общества в делах, имеющих публичный интерес, общее значение. Отсюда начинается то отчуждение от политики, та массовая апатия, которая является реакцией на осознание самого факта «что сделать ничего нельзя». Это не какой-то архетипический монархизм или любовь к крепостному состоянию, это понимание людьми реальности и собственной беспомощности перед организованной властью.
Закрытость власти предполагает отсутствие механизмов публичного обсуждения признаваемых обществом в лице парламентариев политических целей. При таких условиях установление ответственности за правомерность используемых политических средств оказывается невозможным. Персонализм – это иное выражение нелегальности политики в современной России, неинституционализируемости права. Но его нельзя уподоблять вождизму времен культа личности.
Нынешняя ситуация непрозрачности высокой политики (сферы принятия решений) является следствием недифференцированности институтов власти. Но, заняв все важнейшие стратегические позиции во власти и ключевые позиции в экономике и управлении, выходцы из спецслужб неизбежно оказываются в конфликте с собственными корпоративными нормами. С определенного момента уже нельзя говорить об их единстве. Функции тайной политической полиции, равно как и других видов полиции (в меньшей степени – армии) радикально меняются – они работают не на «систему» в целом, а на экономические интересы определенных кланов. Как только появляется право распоряжения собственностью и экономическими ресурсами, возникают столкновение материальных и властных интересов, стремление перевести ресурсы власти в частные капиталы, что, естественно, вызывает конфликт интересов. Процессы латентной децентрализации власти и появления конкурирующих между собой скрытых групп интересов (корпоративных, региональных, финансово-административных) определяют содержание нынешней внутренней и внешней политики в стране – распил бюджетов, рейдерство, попытки монополизации или приобретение льготных условий для ведения бизнеса. Жесткая борьба за власть разных групп интересов чиновничества и связанного с ним бизнеса выступает (пока) заместителем террора. (Разговоры о модернизации здесь могут также служить инструментом или симптомом внутривидовой борьбы между своими).
Подытожу все сказанное: «путинизм» – это система децентрализованного использования институциональных ресурсов насилия, сохранившихся у силовых структур, оставшихся от тоталитарных режима, но апроприированных держателями власти для обеспечения своих частных, кланово-групповых интересов. Режим неустойчив, с сомнительными шансами в перспективе на воспроизводство или мирный порядок передачи власти.

Татьяна ВОРОЖЕЙКИНА
Авторитарные режимы ХХ века и современная Россия: сходства и отличия (Тезисы выступления)

1. Если Л. Д. Гудков, говоря о природе путинского режима, соотносил его с различными формами авторитаризма в других странах, исходя из внутренних характеристик самого этого режима, то задачу свого выступления я вижу как прямо обратную – в том, чтобы представить, конечно, в самом схематичном виде внешне вехи для возможного сопоставления путинского режима с теми видами или типами авторитаризма, которые существовали в ХХ веке.
2. Для чего это нужно?
Я думаю, что соотнесение нынешнего российского режима с теми типами авторитаризма, которые существовали в других странах, позволяет:
Во-первых, получить более четкое представление о характере институтов российского режима, его природе и физиологии;
Во-вторых, включить Россию в мировую историю. С моей точки зрения, представление об уникальности российского политического режима несколько преувеличено.
3. В самом общем виде авторитарные режимы ХХ века можно разделить на традиционалистские и модернизаторские (режимы авторитарной модернизации). Внутри последних – авторитарно-популистские режимы.
Традиционалистские режимы возникали в условиях начавшегося разложения традиционных структур. Их характеризовало:
o Полное отсутствие представительной политической системы или ее полная имитация (военные диктатуры Центральной Америки проводили выборы с самой прилежной регулярностью).
o Высокий уровень политических и социальных репрессий, отсутствие свободы слова, запрет на любые формы автономной социальной и политической организации.
o Основным способом борьбы с оппозицией было физическое уничтожение ее участников.
o Персоналистский характер режима. Это был режим личной власти, личная диктатура, не опосредованная институционально.
o Важнейшей характеристикой этого типа режимов было полное, нерасчлененное единство власти и собственности.
Примеры:
o диктатура клана Сомоса в Никарагуа (1934-1979)
o диктатура Трухильо в Доминиканской Республике (1930-1961)
o диктатура Фердинанда Маркоса на Филиппинах (1965-1986)
o диктатура Мобуту в Конго (Заир) (1965-1997)
1) Все перечисленные диктаторы и/или их семьи владели огромной собственностью в своих странах (а иногда и за их пределами).
Трухильо принадлежали 70% обрабатываемых земель, на принадлежавших ему предприятиях была занята большая часть экономически-активного населения страны, состояние семьи было составлено из активов, конфискованных у убитых и высланных политических противников. Сомоса владели 50% обрабатываемых площадей и большей частью дорогой недвижимости. Все без исключения латиноамериканские диктаторы такого типа были выходцам из репрессивных структур, начальниками национальной гвардии и полиции.
2) Вторая особенность этих режимов, заключалась в том, власть диктатора, будучи властью де факто, время от времени оформлялась через формальные институты.
Трухильо, находясь у власти с 1930 по 1961 год, был президентом страны в 1930-1938, и, затем в 1942-1952. Интересно, что в 1954 г. Трухильо, не будучи формально президентом Доминиканской Республики, а лишь ее представителем в Организации американских государств, совершил визит в Испанию, где его принимал лично Франко, а оттуда в Италию, где Папа Римский наградил его Орденом большого креста. Точно также не были все время президентами Сомоса-папа и два его сына, правившие в Никарагуа 45 лет: время от времени их сменяли на этом посту верные соратники.
3) Эти режимы не были традиционными, султанистскими (по терминологии Хуана Линца) авторитарными режимами – они возникли в результате социальных сдвигов, вызванных разложением традиционных аграрных структур и начала индустриализации в этих странах. Тем не менее, начавшийся процесс модернизации в этих странах был плотно блокирован в результате указанных особенностей политических режимов: нерасчлененного единства власти и собственности, политического господства, не опосредованного институтами, хотя с формальным соблюдением конституционных формальностей.
Режимы так называемой авторитарной модернизации:
В большинстве случаев режимы этого типа возникли в результате кризиса в ходе самого процесса индустриализации, при переходе от легкой к тяжелой его фазе. К этому типу можно отнести авторитарно-бюрократические режимы в Бразилии, Аргентине, Уругвае и Чили в 1970-е – 1980-е гг., франкистский режим в Испании, военный режим в Греции 1967-1974 гг., режим Сухарто в Индонезии (1968-1998), авторитарные режимы в Юго-Восточной Азии (Тайвань, Южная Корея, Сингапур), с определенным оговорками – турецкие военные режимы 60-х – 1980-х гг.
К основным характеристикам этих режимов можно отнести следующие:
1) Авторитарная институционализация системы политического господства даже в тех случаях, когда формальная представительная система была разрушена. В Бразилии 1968-1985 гг. регулярно проводились парламентские выборы, которые никакого отношения к реальной системе власти не имели. Однако, пост президента каждые 5 лет замещал генерал, который был старший по званию и по выслуге лет в Вооруженных силах. Даже в тех из этих режимов, которые возглавлял персональный лидер (Франко в Испании, Сухарто в Индонезии или Пиночет в Чили) существовала система институционального перераспределения реальной власти и ответственности (правящие партии – Фаланга в Испании и ГОЛКАР в Индонезии, военная хунта со сменяемым – в соответствии с воинскими званиями и выслугой лет – составом в Чили).
2) Эти режимы можно разделить на две группы в соответствии с их экономической стратегией.
• Первая – Испания, Бразилия, Индонезия, ЮВА – были ориентированы на существенное, иногда решающее участие государства и госсектора в экономике. Государственный дирижизм и протекционизм по отношению к частному сектору стали основой экономических успехов ("экономических чудес") в этих странах в 1950е (Испания), 1960-1970е (Бразилия, Индонезия, ЮВА).
• Вторая группа – это так называемые авторитарно-бюрократические режимы второго поколения в Южной Америке в 1970-е – первой половине 1980-х гг. Их экономическая стратегия была ультра-либеральной, ориентированной на полный отказ от государственного регулирования и демонтаж госсектора.
Единственным экономически успешным из этих режимов был чилийский (1973-1989). Экономическая успешность чилийского режима со второй половины 80х гг. была связана прежде всего с четким разделением государства и собственника. Государство ушло из собственности, за исключением добычи меди, полностью. У него не было своих экономических интересов как собственника, и оно не контролировало собственника через механизмы прямой и завуалированной коррупции, через взимание дани и т. п. По данным "Трансперенси Интернешнл", Чили наименее коррумпированная из всех латиноамериканских стран, при чем далеко оторвалась от их основного массива, и это было создано режимом Пиночета.
Там, где военные диктатуры не смогли разделить власть и собственность, как, например, в Аргентине в 1966-1972 и в 1976-1983, никакой экономической модернизации осуществить не удалось, и экономический крах был оглушительным.
3) Все эти режимы были порождены глубоким социальным расколом в обществе, иногда принимавшим форму революции и гражданской воины, и потому были в высшей степени репрессивны (контрреволюционны) и в социальном, и в политическом плане. В социальном плане они носили "исключающий" характер – первоначальный экономический успех и стабилизация были везде достигнуты за счет резкого сокращения доли наемных трудящихся в потреблении, главным образом путем ликвидации независимых профсоюзов. В политическом плане это означало ликвидацию (или выхолащивание) представительных органов, ликвидацию свободы печати, запреты на занятия политической деятельностью, официальные репрессии против инакомыслящих и экстраофициальный террор ("эскадроны смерти").
Хочу сделать две важные оговорки:
4) С моей точки зрения, эти режимы не могут рассматриваться как осуществившие модернизацию в собственном смысле слова, поскольку я полагаю, что модернизация – это комплексный процесс, центральным звеном которого является модернизация социальных отношений, отношений господства. Таким образом, понятая модернизация во всех перечисленных случаях осуществляется после политической демократизации.
5) С моей точки зрения, социально-экономическая политика этих режимов ни в коей мере не способствовала последующей демократизации. В двух наиболее успешных случаях – Испании и Чили – демократизация была осуществлена не благодаря, а вопреки авторитарным режимам. Так Чили была единственной страной Латинской Америки с сильными "нелатиноамериканскими" политическими институтами, с партиями, отражавшими социальные интересы, и эта система выдержала. А во всех остальных странах многообразное негативное воздействие авторитаризма на общество оказалось очень глубоким и отнюдь не способствовало последующей демократизации. В частности потому, что экономическая модернизация и либерализация 1970-1980 гг. сопровождалась попытками военных диктатур превратить репрессивное государство в орудие радикальной перестройки общества "сверху вниз", восстановления иерархических структур и моделей поведения, которые отвечали бы представлениям военных о правильной организации общества.
Тем не менее, для последующего сравнения с путинским режимом важно подчеркнуть две уже описанных характеристики этих режимов – авторитарную институционализацию и отделение власти от собственности.
Авторитарно-популистские режимы:
К режимам так называемой авторитарной модернизации могут быть отнесены и латиноамериканские авторитарно-популистские режимы Варгаса в Бразилии (1930 -1945), Перона в Аргентине (1943-1955) и, особенно, режим Институционно-революционной партии в Мексике (1934-2000).
С правыми, авторитарно-бюрократическими режимами их роднили корпоративистская трансформация представительных институтов, иначе говоря, полное выхолащивание последних, репрессии и преследования оппозиции, ограничения свободы слова. Хотя масштаб политических репрессий был здесь существенно ниже, чем даже в условиях самого вегетарианского из авторитарно-бюрократических режимов – бразильского 1964-1985 гг.
Главное же отличие авторитарно-популистских режимов от авторитарно-бюрократических заключалось в их иной социальной направленности. Они были включающими в социальном отношении, т. е. опирались на широкую социальную коалицию эпохи быстрой индустриализации – большинство городских наемных трудящихся, предпринимателей, занятых в замещении импорта, средних слоев, связанных с государством, государственной бюрократии.
Наиболее интересный для нас случай – это режим Институционно-революционной партии в Мексике. Ему удалось дольше всех их этих режимов сохранять популистскую социальную коалицию (до начала 1970-х годов). И соответственно, социально-экономическую стабильность и политический консенсус, лежавший в основе устойчивого экономического роста (6,5% среднегодовые темпы в 1950-1970 гг.) Социальный контракт, обеспечивший феноменальное политическое долголетие этого режима, включал обмен политических прав и свобод на перераспределение дохода в пользу средних и низко доходных групп населения через государственно корпоративистские механизмы.
Для режима ИРП, больше чем для какого-либо иного из режимов этого типа было характерна высокая степень единства власти и собственности. Наличие партии-государства, огромного госсектора в ведущих отраслях экономики, всепроникающее государственное регулирование породили огромный слой государственной бюрократии, имевшей собственные экономические интересы и, соответственно, всепроникающую коррупцию.
Вместе с тем, в основе политической устойчивости этого авторитарного режима, который Марио Варгас Льоса назвал "совершенной диктатурой", была институционализация системы власти, которая включала:
• передачу власти действующим президентом назначенному им преемнику, легитимированную через процедуру выборов плебисцитарного характера;
• устранение неопределенности, связанной с выборами;
• функционирование президентской власти как автономной и самодостаточной силы, полностью господствовавшей и в политике, и в обществе;
• формирование партии власти, которая концентрировала и монополизировала все административные ресурсы, и поглощение, кооптация или маргинализация всех остальных партий;
• полный контроль исполнительной власти над законодательной;
• вертикальный контроль федеральной исполнительной власти на уровне штатов;
• устойчивость этой системы власти держалась на важнейшем принципе, включенном в Конституцию Мексики в середине 1930-х – принципе непереизбрания действующего президента более чем на один 6-летний срок. Это означало, что каждые 6 лет происходило обновление политической элиты (новый президент приводил с собой свою камарилью), что обеспечивало постоянную вертикальную мобильность для партийной и государственной бюрократии.
К новейшим модификациям латиноамериканского популизма может быть отнесен "справа" режим Фухимори в Перу (1990-2000) и "слева" режим Уго Чавеса в Венесуэле (с 1999 г.) Будучи различными в своей экономической политике – либеральной в первом случае, этатистской и перераспределительной во втором, они едины в осуществлявшейся ими деинституционализации политической сферы:
• ликвидации представительных институтов;
• подчинения судебной власти исполнительной;
• плебисцитарный характер выборов;
• ограничения свободы печати;
• в случае Фухимори это и еще и экстраофициальный террор и репрессии против политических оппонентов.
Эти режимы оставили после себя институциональную пустыню и ликвидировали эффективные каналы обратной связи с обществом. По сути дела единственным таким каналом для Чавеса являются многочасовые еженедельные телевыступления. Я не думаю, что В. В. Путин сможет когда-нибудь выдержать конкуренцию с ним или с Фиделем Кастро по части длительности телевизионного общения с народом.
Сравнение:
Самое схематичное соотнесение путинского режима с известными формами и типами авторитаризма приводит к нескольким важным соображениям:
1. Путинский режим нельзя однозначно соотнести ни с одним из известных типов авторитаризма, существовавших в ХХ веке. Я согласна с Л. Д. Гудковым: он единичен, поскольку он является результатом процесса разложения тоталитаризма, который представляет собой единичный случай в мировой истории. Все остальные тоталитарные режимы были уничтожены в результате мировой войны.
2. В то же время, практически все элементы, кирпичи, из которых сложен этот режим, отнюдь не уникальны и известны из опыта других стран:
• Нерасчлененное единство власти и собственности, с одной стороны, и отсутствие устойчивой политической институционализации – с другой, роднят путинский режим с традиционалистским авторитаризмом олигархического типа;
• Отсутствие эффективных каналов обратной связи и культивирование прямой связи лидера и масс – с авторитарными популистскими режимами.
• Важнейшая составляющая популистских режимов – перераспределение в пользу массовых социальных слоев – представляется в целом недоступным для путинского режима. Для этого должны быть радикально пересмотрены основания всей социально экономической модели, от функционирования которой этот режим и его представители получают наибольшую выгоду.
• Практически ничего общего нет у этого режима с т.н. режимами авторитарной модернизации, для которых было характерно отделение власти от собственности и авторитарная институционализация.
Последнее обстоятельство – неспособность российских правящих и господствующих групп к институционализации авторитарного режима – уже отмечалось на прошлых чтениях в выступлении Сэма Грина. Путинский режим – это режим ad hoc, это режим избирательного правосудия и избирательного применения репрессий, это некий кисель, который не способен создать сколько-нибудь устойчивые институты авторитарной власти – за пределами властного горизонта одного человека (даже если этот человек, как считает Л. Д. Гудков, лишь псевдоним для группы теневых правителей). Это же обстоятельство – киселеподобный, неструктурированный характер режима – препятствует и структурированию социального и политического протеста против него в обществе.

Николай ПЕТРОВ, кандидат географических наук, член научного совета Московского Центра Карнеги
Технология власти: замена институтов субститутами

Я благодарен Льву Гудкову, чей доклад не только чрезвычайно интересен и глубок, но еще и очень провокативен. С ним не просто хочется спорить, но и интересно спорить, продуктивно спорить. Мне повезло и в том, что Татьяна Ворожейкина, по сути, оспорила один из важных тезисов Льва Дмитриевича – об уникализме нашего политического режима, показав его место в координатах политической систематики. В дополнение к ее латиноамериканским примерам я бы напомнил, что в пост-советском пространстве наш режим отнюдь не выглядит белой вороной. Есть много сходства между ним и тем, что мы видим в Белоруссии, Казахстане, Азербайджане, Армении, Киргизии.
В качестве некоторого мостика между тем, о чем говорил Лев Дмитриевич, и о чем буду говорить я, приведу четыре главных «но», которые возникают у меня по прочтении доклада «Природа путинизма».
1. В докладе сделан упор на то, чего у режима нет, чего ему не хватает. Между тем не менее, а пожалуй даже более важно то, все таки делает режим и цельным, и, в определенной степени, устойчивым – его внутренняя логика и архитектоника того, что в нем есть.
2. Режим внутренне весьма неоднороден, ему присуща внутренняя конфликтность, причем двоякого рода: есть конфликты системообразующие, необходимый элемент внутреннего устройства режима; а есть конфликты, разрушающие его, связанные с контрпродуктивностью работы отдельных частей системы по отношению к системе в целом.
3. Режим далеко не статичен, он изменяется. Важно поэтому попытаться понять его внутреннюю эволюцию, оценить способность режима отвечать на вызовы меняющейся среды – иными словами, резервы его выживаемости с позиции социал-дарвинизма.
4. Опасно недооценивать органичную связь между режимом и обществом. Не надо считать, что нынешний режим, как когда-то коммунистический, привнесен извне. Он вырос у нас, на нашей почве и тысячами, миллионами нитей связан с нашим обществом. В одном только обслуживании режима непосредственно участвуют миллионы людей (порядка миллиона в одной только системе избирательных комиссий).
С этим перейду к тому, о чем готовился говорить.
В 2009 г. страна вступила в череду крупных аварий и техногенных катастроф: авария на Саяно-Шушенской ГЭС в августе, пожар на военных складах в Ульяновске и крушение «Невского экспресса» в ноябре, жуткий пожар в Перми в начале декабря. Каждый из этих случаев в отдельности может быть объяснен трагическим стечением обстоятельств, промахами в том или ином ведомстве и др. Все вместе, однако, они складываются в мрачную картину лавинообразных системных сбоев и дисфункции, разлада в самых разных местах системы управления. Не хочется пророчить, но «тонких мест», где может порваться, связанных и с коммунальной инфраструктурой, и с изношенным оборудованием и т. д. у нас много, а экономический кризис создает плохой фон – и психологический, и финансовый, чтобы рассчитывать, что как-нибудь пронесет… Как и в отношении Северного Кавказа речь идет о серьезных системных накопившихся проблемах, масштабы которых на порядки превышают любые возможности оперативного вмешательства.
Я расскажу о подходе, который используется для анализа нашей политической системы и ее эволюции мною с коллегами в рамках исследовательского проекта «Сверхуправляемая демократия в России».
Сверхуправляемая демократия
Систему государственного управления, которая сложилась в России за время правления президента Путина, можно описать как сверхуправляемую демократию (СУД). Термин СУД в данном случае не означает, что нынешняя модель является демократической в своей основе. «Демократия» здесь – скорее указание на генезис, отсылка к протодемократии времен Бориса Ельцина, эволюционировавшей позднее в сторону «управляемой демократии», высшей и последней стадией которой и является СУД. Систему СУД раздирают внутренние противоречия, она не способна к воспроизводству. Она неустойчива и носит переходный характер. Это, скорее, развилка, и системе суждено либо продолжить сползание в авторитаризм, либо повернуть назад к демократии. Второй вариант представляется не только более предпочтительным, но и более вероятным. Поэтому сам термин «сверхуправляемая демократия» подчеркивает как попытку чрезмерно жесткого и централизованного – сверх пределов разумного и эффективного [1] – управления сегодня, так и уверенность в том, что на следующем этапе демократизация неизбежна.
Построенная В. Путиным политическая система логически вытекает из ельцинской и справедливо рассматривается многими экспертами как реализованная и доведенная до логического конца конструкция, контуры которой, равно как и планы отдельных частей и механизмов можно найти в разработках президентской администрации Б. Ельцина.
Другое дело, что это а) реализация лишь одной из систем трендов, накопленных во времена Б. Ельцина при подавлении остальных и изменении общего их баланса [2]; б) картина, несущая серьезный отпечаток профессионального опыта и навыков создателей, костяк которых составили выходцы из спецслужб и юридических управлений регионального уровня [3].
Есть большое число работ, где выстроенная при В. Путине политическая система критикуется с идеологических позиций: за недемократичность, недостаточный учет и согласование интересов крупных элитных групп и социальных слоев, чрезмерную роль бюрократии [4]. При этом сама система рассматривается обычно как черный ящик, без анализа ее внутреннего устройства, сочетаемости отдельных блоков, их способности к скоординированным действиям, механизма принятия решений и др.
Предлагаемая здесь оценка исходит не столько из морально-нравственных позиций, сколько из соображений управленческих – эффективности и работоспособности. Это своего рода подход к СУД с позиций политической кибернетики, акцентирующий внимание на проблемах управления и связей, способности системы к эффективному функционированию и самовоспроизводству.
С приходом в Россию экономического кризиса система СУД, помимо свойственных ей внутренних проблем, столкнулась с серьезными внешними трудностями. Последние связаны с качественно новыми вызовами, которые стали результатом как собственно кризиса, так и обусловленного им резкого сокращения ресурсной базы режима. Таким образом, значительно ухудшились условия, в которых системе приходится функционировать. Между тем, в ситуации двоевластия — неважно реального или только формального — возникшего в стране весной 2008 г, конструктивные недостатки системы только усугубились.
Говоря о нашей политической и управленческой системе, я бы хотел, прежде всего, охарактеризовать такую ключевую ее черту, важную для понимания как архитектоники системы, так и ее функционирования, как замену институтов субститутами.

Субституты вместо институтов
В путинские годы шло целенаправленное ослабление всех институтов кроме президентской власти, отстроившей собственную мощную вертикаль, и непосредственно контролируемого ею силового и правоохранительного блока. Существенная роль в изменении общей политической конфигурации принадлежала полпредам с их администрациям, ставшим важным элементом нового президентско-силового каркаса российского режима и связанному с ними всему окружному звену госуправления.
Правительство премьера не было и раньше сильным и самостоятельным, сейчас же оно и вовсе не похоже на одну команду, и во многих ситуациях выглядит как совокупность борющихся за власть и собственность группировок. Резко ослабели и потеряли остатки былой самостоятельности СМИ, политические партии и Госдума. Стали гораздо слабее губернаторы, реформированный Совет федерации, местное самоуправление. С консолидацией федеральной политической элиты упала самостоятельность крупного бизнеса и так называемых олигархов. Резко уменьшилась роль выборов.
Переход В. Путина с поста президента на пост премьера и председателя партии «Единая Россия» при сохранении без изменения большинства общих характеристик системы ослабил единственный из сохранявшихся сильными институтов – президентскую власть, приведя, тем самым к уменьшению и без того низкого уровня институционализации власти.
Ослабленные институты не в состоянии выполнять свои функции в рамках политической системы и постепенно заменяются субститутами, которые, будучи функциональными аналогами двух палат парламента, правительства и др. не обладают собственной легитимностью и полностью зависят от президента. Субституты, в роли которых выступают Госсовет и 13 консультативных советов при президенте, Совет безопасности, Общественная палата, полпреды президента в федеральных округах и их администрации, общественные приемные и др. плохи не вообще, а в ситуации, когда от них требуется играть самостоятельную роль. В отличие от институтов они не могут служить каркасом системы, структурировать ее, обеспечивать стабильность. Это, скорее, приводные ремни, обеспечивающие президенту контроль над основными сферами жизни общества, но помимо президента не имеющие, практически, никакого смысла. Важно, что в критические моменты, как, например, при ослаблении президента в момент передачи власти, подпорки в виде субститутов, теряют жесткость, а с ней и способность служить функциональной заменой институтам.
Итак, субституты – это структуры, замещающие изымаемые или ослабляемые институты, призванные обеспечить функционирование государственного механизма в новых условиях. Особенность субститутов в том, что выполняя иногда роль полноценных институтов, они, по существу, таковыми не являются, либо вовсе не будучи прописанными конституцией и федеральным законодательством, как, например, полпреды президента, либо целиком завися от президента. Их роль по воле последнего может, поэтому, изменяться в чрезвычайно широком диапазоне: от максимальной, когда их советы и рекомендации обретают форму указов и распоряжений президента, до нулевой.
Зрительный образ здесь – подпорки у оплывающих объектов на сюрреалистических картинах Сальватора Дали. Если институты обеспечивают внутренний каркас жесткости, то субституты только временно подпирают.
Общий ход эволюции институционального дизайна политической системы при В. Путине может быть описан следующим образом. Сначала экспансия президентской власти во всех направлениях приводила к ослаблению остальных институтов. Затем, когда неспособность ослабленных институтов выполнять в полном объеме свои функции в политической системе становилась очевидной, им «в помощь» создавались разного рода субституты, которые, будучи завязаны на президента и не обладая собственной легитимностью, служат не только функциональной заменой ослабленным институтам, но одновременно и инструментом дальнейшей экспансии президентской власти. Иногда, как, например, в случае с полпредами президента в федеральных округах, создание субститутов может предшествовать ослаблению институтов и способствовать перехвату власти.
Появление субститутов само по себе не является чем-то из ряда вон выходящим и присуще, вообще говоря, любой политической эволюции. Часто это является просто фазой становления политических институтов. Особенность современной российской политической системы заключается в двух моментах. 1. Институты, теряя свою роль и наполнение, не ликвидируются полностью – исчезает их содержание, а внешняя оболочка остается. Они превращаются в элемент декора, в псевдо-институты, в бледное подобие самих себя. 2. Субституты же никогда не превращаются в институты – не оформляются законодательно, включая Конституцию и конституционные законы, не приобретают независимой легитимности. Они создаются не для того, чтобы со временем заменять становящиеся неэффективными институты, а для того, чтобы подменять их по существу при формальном сохранении демократических институтов в декоративной роли.
По аналогии с теневой экономикой, доля которой в современной России составляет по разным оценкам от 40% до 60%, можно говорить и о «теневой политике», реализуемой в том числе и посредством субститутов. Доля последней высока и стремительно растет.
Механизмы ослабления институтов могут быть самыми разными. Это может быть этатизация в отношении СМИ, бизнес-корпораций и местного самоуправления; лишение/сокращение источников финансирования, включая собственную финансовую базу, с установлением жесткого контроля над финансовыми потоками в отношении политических партий, НКО и того же МСУ; ужесточение законодательства и прямое административное вмешательство, как, например, в случае выборов, губернаторов, политических партий; кадровое ослабление и создание негативного имиджа (здесь лучшим примером может служить новый Совет Федерации) и др.
Приведем параллельный перечень институтов и подменяющих их субститутов в современной России, ограничившись для простоты органами и выпустив, в частности, такие два важнейших комплексных института, как выборы и местное самоуправление.

Институты Субституты
Государственная Дума Отраслевые консультативные советы при президенте, Общественная Палата (2004-)
Совет Федерации Госсовет и его президиум (2000-), Совет законодателей (2001-)
Политические партии Политические машины госкорпораций и регионов
Независимые СМИ как источник информации Общественные приемные полпредов / ГФИ (2002; массовые закрытые соцопросы (2004-); ведомственные сети сбора информации, жалобы граждан
Правительство как центр выработки стратегических решений Администрация президента, президиум Госсовета, Совбез (2000-2001), ЦСР (2000-2002), Комиссия по модернизации? (2009-)
Правительство как орган текущего управления «малый Совбез» (2000-); Совет по нацпроектам; администрация президента; Госкорпорации
Федеральные и региональные структуры исполнительной власти Полпреды в федеральных округах, ГФИ
Многое из того, что кажется институтами, на поверку оказывается субститутами. Даже «Единая Россия» – это не партия власти это субститут партии власти. Как понять? Она не отбрасывает тени и не отражается в зеркале. Если говорить серьезнее, она имеет нулевую степень политической автономии и представляет собой мощную иерархизированную сеть, передающую сигналы, главным образом, сверху вниз. При этом она, практически не имеет встроенного механизма управления и управляется извне.
С приходом Д. Медведева на пост президента субституционализация нашей политической системы достигла своего крайнего значения, можно даже сказать, дошла до абсурда. Функциональному клонированию подвергся последний остававшийся сильным ее институт – институт президентской власти. Медведев – субститут президента. Вернее, Медведев – выхолощенный институт, а Путин – субститут президента и по совместительству премьер.
Субституционализация политической системы – это всегда ее упрощение, примитивизация. Это и перевод системы в режим ручного управления, что чревато серьезной неустойчивостью в момент смены «главного пилота» на которого замкнуты все нити субститутов.
Поскольку субституты заменяют не сами институты, а их функции, и при этом у демократического института, как, например, парламента, может быть много функций, одному институту может соответствовать целый ряд субститутов. При этом, однако, ряд функций того или иного института, которые не нужны власти или нужны, но власть не отдает себе в этом отчет, могут вообще никем не исполняться.
Проиллюстрируем последнее на примере выборов, как одного из важнейших демократических институтов.
Выборы и субституты выборов
Итак, в части легитимизации власти выборы подменяются новым порядком назначения губернаторов президентом с последующим утверждением региональным ЗС, и непрямыми выборами глав муниципальных образований из числа избранных депутатов. В части осуществления обратной связи между властью и обществом выборы призваны заменить общественные приемные и воссоздаваемая Кремлем система жалоб и предложений трудящихся. Выборы как способ оценивания гражданами эффективности действий власти, их результатов подменяют ГФИ, закрытые социологические опросы, специальные разрабатываемые Кремлем системы мониторинга ситуации в регионах, основанные на большом числе индикаторов. Выборы как механизм политической конкуренции и отбора кандидатов и программ подменяются разного рода консультациями с группами влияния и лоббированием со стороны тех же групп, включая и коррупционные механизмы.
Как это работает при определении кандидата на пост губернатора?
В одном американском фантастическом романе вместо всеобщих президентских выборов описывается сложнейшая система выявления идеально среднего избирателя, которому единственному и предстоит сделать выбор между кандидатами. С новой системой наделения должностью губернаторов (в Кремле обижаются на «назначения») мы примерно к этому и пришли. Сейчас с заранее объявляемым списком номинированных на должность кандидатов между ними разворачивается настоящая предвыборная борьба (стоит, например, вспомнить бешеную активность, которую развил осенью 2009 г. так и не переутвержденный на пост свердловский губернатор Э. Россель). Так что выборы, можно сказать, есть. Только избиратель на них один-единственный (или теперь два?).
Остается еще ряд функций выборов, включая две важнейшие, с подменой которых у властей проблемы. Это «сброс пара» – выборы как способ выявления и одновременно снижения социальной напряженности, и выборы как катализатор процессов политического развития.
Что касается первого, то, потенциально весьма опасным для Кремля представляется отказ от прямых выборов губернаторов, закрывающий возможность локализации и купирования общественного протеста в случае недовольства местной властью, и переводящий стрелки на самый верх. Чрезмерно жесткой представляется и вся нынешняя избирательная система: с запретительно высокими порогами для попадания в парламент, административным произволом в отношении хоть чем-то не устраивающим федеральные и местные власти партий и кандидатов, исключениями протестных кандидатов и опции «против всех». Блокируя парламентские, системные формы общественного протеста, реализуемые через выборы, и выталкивая из парламентов – федерального и региональных – профессиональных политиков, власть сама создает себе серьезную проблему, которую пытается, и опять неадекватно, решить, используя для этого грубую полицейскую силу и судебное преследование.
Было бы неправильно недооценивать эту проблему, глядя на относительную малочисленность нынешних маршей несогласных. Во-первых, уже сейчас, не имея нормально работающих механизмов обратной связи с обществом (в том числе и из-за ею же ослабленных выборов), власть всякий раз не знает чего ждать и реагирует с большим превышением. Во-вторых, если сегодня протест возникает на крайне благоприятном для власти социально-экономическом фоне сытости и стагнации, то завтра, когда пряники для раздачи закончатся, а власти волей-неволей придется решать задвинутые на время задачи модернизации и осуществлять реформы, в том числе и болезненные для крупных социальных групп, потенциальная опасность резкого сокращения пространства для публичной политики и исключения из нее профессионалов станет намного более серьезной.
Субститутами могут быть не только отдельные узлы системы, но и целые блоки. Это видно на примере кадров. Кадры – это та проблема, с которой власть столкнулась достаточно давно и серьезно, и понятно почему. Тот прилив во власть новых людей, которые был обеспечен 10 и более лет назад через публичную политику и связанные с ней механизмы мобилизации, рекрутирования и подготовки кадров, закончился. Проблема встала во весь рост. Интересно посмотреть, как власть пытается с ней совладать.
Кадры решают?
Подход власти к проблеме кадров – хороший пример того, как власть способна искать и находить максимально простые – до примитивного – и неадекватные ситуации решения. Если нет кадров, первое, что приходит в голову, – понять, почему их нет и где те механизмы, которые обеспечивают их воспроизводство. Вместо этого власть сейчас предложила идею кадрового резерва. Как она выглядит на практике? Посмотрим, как получилась кадровая сотня Медведева, которая произвела такое хорошее впечатление на экспертов и внутри страны, и за рубежом. Она получилась следующим образом. Согласно объяснениям Нарышкина, им и Сурковым было определено порядка двух сотен экспертов, очень уважаемых людей, имена которых никто, кроме них, не знает. Все делалось абсолютно непублично. Каждый из этих экспертов составил список тех, кого он считает наиболее достойными людьми. А потом администрация президента свела эти списки воедино.
Возникают сомнения в том, как это проводилось, насколько их свели или насколько подогнали под чей-то личный список. Но возник список из тысячи человек, из которых выбрали сотню самых положительных, самых привлекательных людей и объявили, что это и есть кадровый резерв президента, а дальше будут кадровые резервы на других уровнях власти.
Почему такой подход не в состоянии решить проблемы? Можно, допустим, найти приличных людей. Но проблема системы не в том, что люди, которые сидят на разных позициях, неприличные. Можно посмотреть на лица власти сейчас и согласиться с теми, кто говорит, что вполне они себе интеллигентные. Но устройство системы такое, что все эти люди не образуют эффективно действующий механизм. И до сих пор не видно ни осознания этого, ни попытки изменить ситуацию и исправить этот механизм.
Как это работает? Посмотрите на назначение губернаторов последнего года. После того как в прошлом году назначили сначала Бориса Эбзеева в Карачаево-Черкесии, а потом Никиту Белых в Кировской области, у некоторых возникла иллюзия, что мы видим новую систему назначений, подбора людей, где все-таки критерий наличия опыта в публичной политике, молодость играют какую-то роль. Назначения, которые сделаны в этом году, - совсем другого рода. Они продолжили не новую, а старую, аппаратно-бюрократическую линию. Исходной позицией является то, что страна – это огромная корпорация. В ней есть разные отделы, департаменты, в том числе и регионы. И легко человека из одного отраслевого департамента пересадить в департамент региональный, предполагается, что он справится с ситуацией. Отсюда замминистра сельского хозяйства можно назначить губернатором чужой для него аграрной области, а министра – губернатором другой, более крупной области. Когда ищется кандидат в губернаторы Мурманской области, там предлагается более сбалансированный подход и предлагается человек, у которого есть опыт работы на подводных лодках и опыт руководства комитетом по рыбе, что является важным для Мурманской области. Две эти составляющие делают человека абсолютно пригодным к тому, чтобы возглавить регион. И не просто возглавить, а возглавить его в ситуации кризиса.
Субституционализация и принятие решений
Помимо собственно кадров, которым при неработающих институтах и слабости публичной политики неоткуда взяться, есть и проблема принятия решений. Если нет институтов и основанных на них механизмах принятия решений, позволяющих учитывать интересы различных элитных групп, то а) должны изобретаться альтернативные способы принятия решений; и б) качество принимаемых решений и их своевременность падают.
Нулевые чтения, праймериз
Нет системы, автоматизма, четких универсальных правил игры, ясности на будущее.
Каждый раз когда появляется какой-то новый масштабный проект, под него создаются специальные управленческие структуры. Это было с нацпроектами, теперь это повторяется с президентской комиссией по модернизации и технологическому развитию экономики [5]. Показательно и то, что даже работа по реализации ежегодных президентских посланий проводится по «специальной» управленческой схеме с рабочими группами в президентской администрации, сейчас и в Минрегионразвития, и в каждом регионе.
Система принятия решений все чаще дает сбои. Наиболее яркие случаи, когда уже сделанное и объявленное решение приходится существенно корректировать или даже отменять, это замена ЕСН страховыми платежами, вступление в ВТО с Таможенным союзом, закон о регулировании торговой деятельности, повышение транспортного налога и последующий отказом от него. Во всех этих случаях решения, принятые премьером волевым образом в отсутствие работающей системы согласования интересов, оказывались недостаточно сбалансированными и впоследствии они изменялись или отменялись под давлением обстоятельств, и тоже волевым образом. Можно привести еще целый ряд эпизодов: резкое заявление премьера по И. Зюзину – Мечелу, вызвавшее обвал на рынке, «дело Чичваркина», Черкизон и много других более мелких случаев, когда непродуманное и неумелое вмешательство властей, осуществляемое часто в чьих то корпоративных, ведомственных или даже личных интересах ведет к серьезным имиджевым и экономическим потерям для страны. Есть, наконец, странная и в целом контрпродуктивная газовая война с Украиной января 2009 г., она не только больно ударила по имиджу России, и привела к прямым финансовым потерям от недопоставок газа, но и способствовала существенной утрате Газпромом в 2009 г. позиций на европейских рынках.
Причинами участившихся сбоев с принятием решений являются: уменьшение общего объема ресурсов и обострение конкуренции за них, необходимость принятия нестандартных решений в более жестких временных условиях, низкая управленческая эффективность и пресловутое ручное управление при недостаточной квалификации управленцев, отсутствии фильтров и механизмов защиты от дурака. К тому же деинституционализация и субституционализация ведут к уходу дискуссий по важнейшим проблемам из публичного пространства вглубь, в недра административной системы, где субординация «затыкает рот» чиновникам и возможны только межведомственные сшибки.
Работоспособность субститутов напрямую связана с рейтингом. По сути, сами субституты – это тот же рейтинг, прорастающий в разные стороны. С его понижением упадет и функционал субститутов – «высота и жесткость костылей».


Рейтинги
В свое время генерал полиции В. Черкесов в своем удивительно откровенном выступлении по поводу «войн спецслужб» говорил, что чекисты – это крюк, на котором повисло постсоветское общество и который не дает ему упасть в бездну и разбиться вдребезги [6]. Если чекисты – это внутренний крюк, то рейтинги доверия лидеру – крюк внешний. При отсутствии сильных институтов, доверие лидеру – это единственная база легитимности, база, обеспечивающая относительную политическую стабильность системы, не дающее ей «упасть в бездну и разбиться вдребезги».
Рейтинг доверия В. Путину зашкаливает в настоящее время на уровне почти 80%. В кризис логично ожидать снижения рейтинга. …Проблема рейтинга, который начал снижаться, и страх перед повторением «монетизационных» социальных протестов 2005 года, заставляющие правительство тратить колоссальные средства на рост зарплат и пенсий.
Нет двух рейтингов: Медведева и Путина, есть только один – Путина и его отражение, будь то рейтинг Медведева или даже голосование за ЕР. Медведев за два года не сделал ничего, чтобы выстроить собственный рейтинг. Он был и остается тенью Путина, его подретушированной фотографией для внешнего использования.
Интересная работа Дэна Трейсмана, который показал прямую связь рейтинга российского президента (Ельцина и Путина) с ростом доходов: экономики и населения. Сейчас экономическое здоровье пошатнулось, но правительство упорно продолжает популистский курс – уже не благодаря экономике, а вопреки ей. Понятно, что долго так продолжаться не может, поэтому, если кризис продлится дольше, чем на это закладывается правительство, то в какой-то момент подпирать рейтинг окажется нечем. И рейтинг, который все это время искусственно поддерживался на высоком уровне (в том числе и бодрячеством чиновников и официальных СМИ по поводу кризиса), может рухнуть.
Все это делает не только В. Путина, но и всю систему заложниками рейтинга. Начиная с какого то момента не рейтинг работает на систему, а она на него.


Окно возможностей
Обрисованная мной картина дает мало оснований для оптимизма. Года полтора назад можно было говорить о том, что существенная модернизация политической системы неизбежна. И дело было не в том, что в условиях ожидавшейся журналистами и некоторыми экспертами оттепели, власть инициирует политическую либерализацию сверху, а том либерализация политической системы как способ ее выживания перед лицом новых вызовов и импульсов снизу. Если еще некоторое время назад, в первой половине этого года, власть, испугавшись кризиса, предприняла ряд шагов, направленных на смягчение избирательных практик, на введение некоторых элементов политической конкуренции, пусть и ограниченной рамками «Единой России», но все же, на диалог с регионами, то сейчас, похоже, все это кончилось поскольку власть уверовало в то, что самое плохое позади и не стоит усложнять себе жизнь. Похоже, надежды на ускоренную политическую эволюцию можно оставить и развитие будет происходить через кризис.
Как может происходить развитие событий в дальнейшем?
Сначала уйдет тандем, потом Путин, а с ним сверхуправляемая демократия.
С уходом высокорейтингового лидера (это может быть как собственно уход, так и падение рейтинга), как в полночь в «Золушке», преобразится весь политический ландшафт. С исчезновением волшебной силы рейтинга посыплются все субституты: карета «Единой России» превратится в тыкву, кучер – в крысу и т. д. Начнут строиться коалиции более слабых акторов, естественным образом возрастет роль институтов: правительства, Федерального Собрания, высших судов, политических партий… К сожалению, в своем нынешнем виде они вряд ли готовы к более самостоятельной роли, но важно, чтобы был запущен механизм и тогда процесс политического развития пойдет сам, естественным образом. Роль такого механизма, объединяющего действия разных частей политической системы, должны сыграть выборы, которые в отсутствие надутого рейтинга станут более конкурентными. Задача заключается в том, чтобы ситуативную стихийную институционализацию закрепить и превратить в стабильную.


Примечания
[1] Заметим, что такого рода попытки могут быть совсем не безобидны. Вместо повышения контролируемости они могут привести к полной ее утрате, как это произошло, к примеру, на украинских президентских выборах в 2004 г.
[2] Важно также отметить реактивный характер многих преобразований путинского времени и, в первую очередь, линии на резкое усиление Центра в отношениях с регионами как ответа на «региональную вольницу» конца 90-х гг.
[3] К особенностям менталитета команды «новых управленцев», не имевших, в большинстве своем, опыта ни публичной политики, ни работы на федеральном уровне, можно отнести привычку к жестким субординационным схемам, закрытость процесса принятия решений и атмосферу недоверия даже внутри ведомств, безапелляционность заявлений, безальтернативность решений и фигур, общую тягу к упрощенным решениям и схемам.
[4] См., например, Шевцова Л. Putin’s Russia: past imperfect, future uncertain / Edited by Dale R. Herspring. – 3rd ed. Rowman & Littlefield, 2007.
[5] Сам Медведев задачу Комиссии сформулировал следующим образом: «Главная задача Комиссии заключается в том, чтобы продавливать сложные решения, и я без всякого стеснения об этом говорю. В противном случае Комиссию не было бы смысла создавать: у нас есть Правительство, там много министерств и ведомств, которые свои задачи обязаны решать. Но с учётом того, что мы не со всеми задачами способны справиться, у нас огромное количество рутинных обязанностей, в которых все мы киснем, Комиссия как раз должна делать именно такую работу» // http://news.kremlin.ru/transcripts/5647
[6] В. Черкесов: «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев» // Коммерсантъ. – 2007. – 9.10. – № 184.


Дискуссия:
Мариэтта Чудакова: Два явления в нашей жизни представляются мне особенно опасными и требующими действий активной части общества, которое здесь, собственно, собралось.
На первое - я уже не раз последние годы обращала внимание в своих текстах и встретила понимание. Это резкий разрыв между тысячами страниц опубликованных документов и отличных исследований о преступлениях советского режима – и невоспринятостью их подавляющей частью общества. Впечатление, как будто канал коммуникаций оказался кем-то перерезан. Я пытаюсь сейчас восстановить этот канал собственными усилиями.
На второе хочу обратить внимание сегодня, потому что в последние два месяца нестерпимость сложившегося положения, его самая настоящая опасность стала для меня совершенно очевидной. Последние годы мне не раз приходилось присутствовать, порой участвовать в замечательных дискуссиях, подобных нашей сегодняшней, круглых столах, высокопрофессиональных дебатах на одну, в основном, хотя и по-разному формулируемую тему: что такое сегодняшнее российское общество и каковы его подлинные червоточины, мешающие закрепиться демократическим институтам? Огромным подспорьем служит тут неустанная, филигранная работа социологов, в первую очередь Левада-центра, и сегодня мы уже слушали замечательный доклад Льва Дмитриевича. В общем-то, и доклады двух других докладчиков повествуют о том же. Но, в общем-то, помимо понятной научной ценности, политикам, общественным деятелям и просто активным гражданам, к которым причисляю и себя, эти обоснованным образом полученные данные нужны ведь для целей прагматических: помочь понять, что делать. Смею утверждать, однако, что с какого-то момента наше общее осмысление состояния общества незаметно превратилось в самоцель.
Слушая доклады, один другого фундированнее и красочнее в лучшем смысле этого слова, мы на глазах упускаем одно обстоятельство – что до новых президентских выборов в нашей осевшей, как перестоявшаяся опара, стране осталось всего ничего, с точки зрения исторической и общеполитической. И время рассуждений и обсуждений должно бы спешным образом сменяться временем действий.
А между тем атмосфера наших дискуссий всё больше напоминает атмосферу либеральных дискуссий лета 1917-го года. Здесь собрались люди, прекрасно знающие историю, следившие за этим годом, я уверена, по дням, изучавшие его, – и все прекрасно знают, о каком именно трагически закончившемся периоде я говорю.
Пора перестать упиваться и, на мой взгляд, умственно наслаждаться в какой-то степени оттенками наших оценок и выводов. В какой бы апатии не находились потенциальные сторонники либеральной идеи сегодня, что многократно доказано всеми обсчетами, подсчетами, опросами, о 2012 годе не думать совсем они все же не могут. И люди, считающие себя либералами и политиками, общественными деятелями или только активными гражданами, просто не имеют права не ответить своим предполагаемым сторонникам на вопрос – за кого они?
Сам характер дискуссий по этому поводу, на мой взгляд, следует изменить. Можно находить сколько угодно аргументов в пользу того, что ОБА ОНИ ХОРОШИ, и выглядеть при этом очень либерально. Но никуда, кроме как в болото, нас это сегодня не заведет. Настало время упростить уравнение. Вообще упрощение уравнений было в школе моей любимой операцией (хотя математика с огромным трудом давалась мне на пятерку) – и осталось таковой до сих пор. Пора упростить уравнение. И выделить сегодняшнюю и завтрашнюю политическую задачу: не допустить возвращения, так сказать, мистера Икс. Игорь Юргенс в нескольких своих выступлениях достаточно это аргументировал. Я за недостатком времени не буду умножать аргументы, хотя к осознанию этой задачи я пришла раньше, чем вообще узнала о его выступлениях. Ну, это уже факт моей биографии. Важно понять эту задачу – не допустить определенного субъекта, – как, пожалуй, единственную, которая на сегодня не должна вызывать сомнений.
Только закрепившись на одной хотя бы не подлежащей дальнейшему обсуждению точке можно двигаться дальше. А дальше продолжается, в сущности, та же операция упрощения уравнений, так как никакой Z пока в тумане не видим. Не различаем мы его, не видать. Остается всем видимый Y – при всем, кто бы и что бы ни хотел сказать против данной персоны. В критике любого из нынешних властителей мы сегодня всегда на коне – и всегда правы, в известном смысле. Но именно сегодня это абсолютно ничего нам не дает. Вот в чем мой несложный пафос. Простая математика или закон исключенного третьего, который вообще-то, в гуманитарной сфере неприменим, но в социальной, возможно, работает вот к этому нас приводит: если не Икс, то Игрек. И главной темой наших обсуждений должен стать сегодня способ действий. Потому что, во-первых, времени крайне мало, а, во-вторых, в какой именно общественной среде мы будем действовать – нам уже досконально ясно. И я предложила бы взять тут некоторую тематическую паузу.
Два месяца назад в России начала, по моему впечатлению, – очень медленно и неуверенно – возрождаться политическая жизнь. Пора создавать общественную опору для того, кто с огромным риском, я считаю, с риском для жизни своей и своей семьи, пробует ступить на это минное поле. Каковы именно будут его действия – будет зависеть в том числе и от качества этой опоры.
Каков должен быть порядок действий даже в нашей, повторяю, абсолютно апатичной среде? Пора активно, настойчиво, не митинговым способом (хотя я, естественно, никак не исключаю митинги из набора политических средств вообще), показывать, что именно произошло за предыдущие два президентских срока, когда Россия стабилизировалась в качестве страны, опасной для жизни граждан. Страны, где от них ничего не зависит, страны, где любой бизнес, от самого маленького до самого большого, стал точкой уязвимости и заставляет владельца сидеть с закрытым ртом, где бы он не находился в своей огромной стране. Где можно купить у пожарных право подвергать каждый вечер смертельной опасности жизни десятков и сотен, как мы увидели, людей. Где можно, в частности, вопреки мнению общества, в угоду чьим-то денежным интересам издать правительственный указ (только что, как известно, изданный), о сносе огромного выставочного комплекса в центре Москвы и лишить нас разом и искусства XX века, и сменяющихся выставок, на которые мы все ходили и ходим, и огромных книжных ярмарок, на которые, по общему мнению издателей, – я специально этим интересовалась, – приходила до последних дней совсем другая Москва, чем ездит на ВВЦ. Там посетителей издатели называют «шашлычниками». Не сомневаюсь, кстати, что мы для начала должны не допустить этого сноса, добиться отмены этого правительственного постановления. Наконец, можно нагло заявить, как мы слышали недавно, что человек, которому белыми нитками сшили экономическое обвинение, на самом деле причастен к пяти убийствам – и тем впрямую толкать суд к неправедному приговору. И при этом не быть привлеченным к ответственности за такие безответственные обвинения. Про экономические проблемы не говорю. Они всем очевидны.
Так вот, смысл моего выступления в том, что если мы не займемся всей этой работой срочно, не откладывая ни на один день, мы провалимся в 2012 году в такую историческую черную дыру, бездонность которой сегодня мы даже не можем ещё осознать. Спасибо.


Эмиль Паин: У нас было всё: у нас была физиология, у нас была математика. Задачи поставлены. Пора, как сказала Мариэтта Омаровна, взять паузу. Прошу!


12.30-14.30 – II сессия: «Институциональные особенности режима»
Модератор: Лилия Шевцова

Лилия Шевцова: Давайте не будем отбирать у самих себя время для дискуссии. Дорогие коллеги и друзья! Мы начинаем второй круглый стол. Его буду вести я, Лилия Шевцова. У нас отличные участники беседы. Но вначале я сделаю, по крайней мере, два объявления от имени организаторов. Так, несколько человек интересовались, где можно достать доклады, которые были прочитаны. Доклады, если авторы представят их организаторам, можно будет прочитать уже на этой неделе на сайте www.memo.ru. Более того, транскрипт этого мероприятия, так же, как и все предыдущие, будут вывешены также на сайте, но только через несколько недель, в зависимости от того, как скоро будет проведена расшифровка.
Ну, и теперь возвратимся к нашей дискуссии. К сожалению, Александр Аузан не сможет принять участие в нашем обсуждении в силу болезни. Для нас это очень большая потеря, потому что Александр Александрович должен был осветить для нас очень важный аспект функционирования той системы, которую мы сегодня обсуждаем, а именно, – проблему права. Я надеюсь, что в ходе дискуссии юристы и правовики, которые присутствуют в этой аудитории, и не только они, помогут нам обсудить эту проблему. Мы должны обязательно коснуться проблемы права. И еще позволю себе два замечания. Первое по существу, а второе просто по порядку ведения. И на этом, пожалуй, моя словесная роль закончится. Итак, во-первых, я думаю, что участники нашего «круглого стола» и последующих обсуждений не могут сделать вид, что они не услышали призыв Мариэтты Омаровны [Чудаковой]. Ее призыв, насколько я поняла, заключается в следующем: Давайте что-то делать и давайте поддержим кое-кого. Честно говоря, я все-таки не поняла, кого конкретно мы должны поддержать. Речь шла о мистере Игрек или о мистере Зет. Признаюсь, что, видимо, в силу своей наивности я не поняла, кто это. Но я охотно поддерживаю призыв Мариэтты Омаровны: действительно, нам нужно что-то делать. А поэтому я лично предлагаю участникам нашей панели ответить на вопрос, надеюсь связанный с призывом Мариэтты Омаровны: что означает медведевская риторика, может ли президент Дмитрий Медведев быть мистером Зет либо мистером Игрек, которого мы должны поддерживать? Является ли медведевская риторика способом обновления того режима, о котором наши коллеги говорили на первой сессии? На мой взгляд обновление нынешней российской системы- есть способ продления ее деградации. Это то же самое, что сменить шляпу и сделать вид, что ты другой. Либо, медведевская риторика- действительно шанс для модернизации и Медведев- это наше спасение. А следовательно, мы должны его поддержать и двинуться за тем лидером, кто «вступил на минное поле». Тогда мы должны решить, где «минное поле» и как его нам нужно разминировать.
И второе уже по порядку ведения: организаторы выделяют выступающим по 15 минут. И я буду лишь хронометрировать их выступления. Будем стараться, чтобы у нас осталось время для дискуссии. В ходе дискуссии я призываю высказаться и по отличным, солидным, провоцирующим мысль докладам, которые были у нас сделаны на первой сессии. Кто захочет высказаться по этим вопросам, мы им предоставим слово. В моем списке уже несколько человек: Наталья Зубаревич, Михаил Делягин, Аркадий Дубнов. Пожалуйста, буду ждать ваших записок. Участвующим в обсуждении мы предоставляем по пять минут.
А теперь мы начинаем нашу дискуссию. Сергей Владимирович Алексашенко, пожалуйста.


Сергей АЛЕКСАШЕНКО, кандидат экономических наук, директор по макроэкономическим исследованиям Высшей школы экономики, член научного совета Московского Центра Карнеги
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ РЕЖИМА

Я, к сожалению для ведущего, не буду говорить о том, что можно сделать, потому что говорить об этом абстрактно – не интересно, а говорить о том, что можем сдеать мы, сидящие в этом зале, скучновато: «сеять разумное, доброе, вечное» – вот, собственно говоря, и всё. Поэтому мое выступление будет посвящено анализу того, как устроены отношения нынешнего режима и экономики, какие у режима каркасные конструкции, на что он опирается.
Мой учитель, Евгений Григорьевич Ясин, научил меня красивой фразе, я её очень часто повторяю: «не будь принципиален в мелочах и не будь мелочен в принципах». Мне кажется, что этот иезис лежит в основе идеологических воззрений нынешнего режима. И в экономике, и в политике. Именно поэтому на I сессии было так тяжело его куда-то вписать. Он вроде и здесь кусочек взял, и отсюда кусочек позаимствовал. И на этот похож. А вот однозначно ни в какую ячейку классификации, которая существует у историков, у тех людей, кто смотрит назад, не умещается. Вообще, мне кажется, что авторитарные режимы никогда не пытались нарисовать какую-то жесткую схему и встроить себя в неё, их формирование шло под влиянием многочисленных внутренних и внешних факторов.
Что можно точно говорить, это то, что главной целью нынешней властвующей группировки является удержание власти. Если принять эту гипотезу, то мне тогда очень легко анализировать их поступки, потому что в любой момент, когда возникает конфликт идей, когда возникает развилка принятия решений, когда можно сделать шаг вправо, шаг влево, ответ на вопрос – может ли это осложнить удержание власти? – является ключевым. Если любое, самое рационально пердложение создает проблемы для удержания власти, то оно не имеет шансов на реализацию. И в этой связи, у нынешней группировки нет ни идеологов, ни идеологии – она им просто не нужна.
Мне понравилась фраза Льва Гудкова, который сказал, что у нас правительство состоит из технических министров. И вот все разговоры о том, что в правительстве есть либералы и не либералы, они от лукавого. Нет там либералов. Там действительно есть люди, которые добросовестно исполняют свою функцию, например, министр финансов, который пытается бороться с ограничением роста бюджетных расходов, за сбалансированность бюджета. Но в этом никакого либерализма особого нет. Так должен вести себя любой здравый министр финансов в правительстве любой страны. Те люди в правительстве, которых называют либералами, не защищают какие-то четко выраженные принципы либеральной экономической политики, они обслуживают режим, помогая ему реализовывать любые идеи, которые никому в голову не придет назвать либеральными (национализацию ЮКОСа, создание госкорпораций, спасение собственности олигархов во время кризиса).
В то же самое время я не могу согласиться с его же (Л. Гудкова) предположением о том, что есть некие теневые силы, которые выставляют Путина как своего спикера, а сами за его спиной принимают решения. Мне кажется, что решения и в политике, и в экономике, они принимаются очень узкой группой людей, их можно назвать акционерами ОАО «Россия», где у Путина имеется крупнейший, но, похоже, не контрольный пакет. Это значит существует группа людей, которые вынуждены договариваться каждый раз по-разному в зависимости от своих(временами) корыстных интересов.
Безусловно, главной экономической опорой режима являются доходы от сырьевой ренты. Именно эти доходы и их перераспределение в экономике радикально отличают Россию от Украины. Доходы от углеводородов и от их переработки создают тот имущественный разрыв, разрыв в уровне жизни населения, в возможностях власти в решении тех или иных проблем между Россией и Украиной. И там, где Украина вынуждена принимать решения и искать политические компромиссы, российские власти очень часто говорят: «давайте потратим деньги из бюджета». Тем более, министр финансов заблаговременно создал резервный фонд, который позволил режиму удержаться во время кризиса.
Помимо опоры на доходы от сырья, безусловно, режим опирается на соглашение с крупнейшими олигархами, теми бизнесменами, бизнес которых построен на доходах от экспорта сырья. Содержание этого соглашения понятно: неучастие бизнеса в политических дискуссиях, неучастие в политической жизни и отказ власти от нового передела собственности, по крайней мере, в сырьевом секторе. Вы скажете: передел собственности в пользу государства идет! И окажитесь правы. Да, мы очень часто видим попытки разнообразных государственных структур, госкорпораций то одно предприятие прикупить, то другое предприятие, войти в тот или иной сегмент то ли это авиаперевозки, то ли это мобильная связь. Но обратите внимание, в период кризиса, когда крупнейшие сырьевые компании оказались в явно неустойчивом положении с точки зрения сохранения структуры собственности («Норильский никель», «Русал», ТМК), государство бросилось на помощь. Нет не компаниям, а их собственникам, и потратило на это десятки миллиардов долларов, выполнив тем самым свой контракт с бизнесом. Властная группировка потратила огромные деньги, чтобы сохранить ту структуру собственности, которая на самом деле поддерживает власть.
Договорившись с олигархами об отказе от передела собственности, акционеры ОАО «Россия» в начальный этап правления Путина сосредоточили свои усилия на установлении контроля над денежными потоками. Они пришли к власти в тот момент, когда приватизация уже прошла, получить контроль над активами было очень тяжело, а вот, используя административный ресурс, очень легко было получить контроль над денежными потоками. Наиболее ярким примером такого подхода является компания «Gunvor», которая контролирует по разным оценкам от 40% до 50% российского экспорта нефти и нефтепродуктов. Нетрудно посчитать, что если Россия экспортирует в год 250 млн. тонн нефти, из которых 125 млн.тонн проходит через эту компанию, то при удержании хотя бы на $ 10 за тонну (очень скромная оценка) владельцы этой компании устойчиво получают огромные доходы без риска и без особых усилий, и деже независимо от уровня мировой цены на нефть. Вместе с тем, со временем оказалось, что одних только доходов стало не хватать для удовлетвроения растущих запросов, и вот уже «Gunvor» становится крупнейшим акционером НОВАТЭКа, а его акиционеры – владельцами нефтеналивного терминала в порту Усть-Луга, строящегося на деньги государства. Готов предположить, что этот процесс будет продолжаться, и здесь лежат основы потенциального конфликта между властью и бизнесом.
Но и попытки установления контроля над потоками не прекратились для чего активно используются государственные администратинве ресурсы. Нельзя не заметить, что в последние годы очень активно идет создание российских квазичеболей (квази- – потому, что собственность принадлежит государству, а контроль за потоками – частным лицам). Здесь частный интерес опирается на рудиментарные представления об эффективности государственной собственности, о её преимуществах. И вот мы видим создание квазичеболя, например, под названием «Ростехнологии», куда вводится уже 450 предприятий из совершенно разных видов бизнеса. Для людей, которые незнакомы с советской экономикой, могу сказать, что в советском министерстве редко бывало более 300 предприятий. При этом они были сконцентрированы в одной области, там (в министерстве) сидели профильные люди, которые занимались управлением.
Казалось бы, 450 предприятий из разных отраслей – это совсем неуправляемый конгломерат, но, тем не менее, государство постепенно принимает решения о вложении туда все новых и новых активов. Нужно отметить, что и иностранцы очень четко улавливают этот сигнал. Премьер Путин поехал в Париж: три крупнейшие французские компании подписали соглашения с Ростехнологиями о создании совместных бизнесов в России. Президент Медведев поехал в Рим: две итальянские компании тут же подписали соглашения с Ростехнологиями о создании предприятий в России либо о приобретении предприятий в России. То есть понимание, с кем нужно вести бизнес в России, у кого есть доступ к административному ресурсу, очень четко сформировалось у западного бизнеса.
Всё это в совокупности формирует важнейшую характеристику современной экономической системы: государство абсолютно комфортно чувствует себя в ситуации, когда оно является регулятором, одновременно арбитром и кроме того собственником. Постепенно это приводит к тому, что государство проникает во все новые и новые сектора экономики, тем самым вытесняя частный бизнес из конкурентной борьбы.
Нельзя не обратить внимание на то, что многие люди, которые сегодня принимают экономические решения, они не имеют реального экономического образования. Так, члены китайской компартии на курсах политобучения одним из первых курсов должны прочитать учебник экономики Самуэльсона. Я думаю, что у нас его даже не все министры прочитали, не говоря уже о других людях. И в этой связи, у многих из них существует иллюзия, которая на самом деле движет решениями – это то, что квазигосплан, госкомцен, госкомтруд в состоянии решить все проблемы. И не случайно государство хочет контролировать цены то на одном рынке, то на другом, для чего готово подключать прокуратуру. Государство принимает решения по инвестиционным планам частных компаний. Правительство принимает программы развития отраслей, в которых нет компаний с госучастием. Президент в своем послании говорит: «мы должны через 5 лет или через 10 лет 50% медикаментов производить в России». Тут же возникает вопрос: мы – это кто? И такой подход, что государство может решить любую проблему, он, к сожалению, доминирует в чиновничьем сознании.
Обратной стороной этой медали является то, что нынешние люди, принимающие решения, абсолютно не верят в экономические стимулы. Они не верят, что бизнес можно мотивировать. Они не верят, что с опорой на бизнес-интересы, можно принимать какие-то решения. Если они верят в стимул, то только в отрицательный, что под угрозой прокуратуры, под угрозой посадки в тюрьму, под угрозой отъема собственности, бизнесмены будут принимать «правильные» решения. И результатом такой логики является то, что нынешняя власть не знает, как строить отношения с малым бизнесом. С одной стороны, вроде бы понятно, что малый бизнес нельзя национализировать, нельзя забрать в управление государства. С другой стороны, а вдруг, если им все разрешить, они начнут что-нибудь такое вытворять. И кто же их будет контролировать? И это непонимание, как строить отношения с малым бизнесом, приводит к тому, что малый бизнес, который вроде бы должен обеспечивать экономический подъем, в России загоняется в тупик. Например, по количеству предприятий, приходящихся на 10 тысяч населения, Россия в 10 раз отстает от Польши, чтобы понимать, какой разрыв существует, насколько зажатым является частная инициатива в нашей стране.
Безусловно, важнейшей характеристикой режима является то, что средства бюджета активнейшим образом используются для личного обогащения или для решения, скажем так, не бюджетных задач. Здесь проекты по созданию госкорпораций и накачиванию их бюджетными средствами – Внешэкономбанк, Роснано, Автодор, ЖКХ, Сочи, Владивосток и т. д. Одновременно сэтим потихоньку государство пытается часть активов, принадлежащих госкомпаниям, например, Газпрому, перевести в частную собственность. Все знают, что есть компания Газпром-медиа (НТВ, ТНТ, «Эхо Москвы»…), которая якобы принадлежит Газпрому. Но Газпрому она уже не принадлежит. Точно так же, как Газпрому не принадлежит Газпромбанк, точно так же, как Газпрому не принадлежит Сибур. Они все принадлежат Газфонду, который является пенсионным фондом и находится в управлении банка «Россия». Банк «Россия» – это известный товарищ Ковальчук. Не должно быть иллюзий: власть заботится об удержании власти и поэтому она вынуждена делиться частью сырьевой ренты, которую она получает, с населением. И , наверное, единственное, чего власть сегодня боится– это активных социальных протестов. Протесты 2005 года - протесты пенсионеров против монетизации льгот - очень сильно испугали всех и сегодня существует понимание того, что есть слои населения, в первую очередь, те же самые пенсионеры, у которых деньги забирать нельзя, которым нужно давать. Не случайно мы наблюдаем столь активное повышение пенсий в последние два года. И это на том фоне, когда бюджетникам в следующем году не будет повышаться зарплата. Ксати, обратите внимание: последнее решение прошло абсолютно мягко. Не отреагировали ни врачи, ни учителя, ни солдаты, офицеры, ни МВД, ни ФСБ – никто. Что является угрозой для власти? Безусловно, в экономике это два момента: первый – это возможность утраты сырьевой ренты, что связано с ценами на нефть. Мне кажется в среднесрочной перспективе (5-7 лет) эта угроза малореальна. Да, могут быть кратковременные падения нефтяных цен на критические уровни 30-35 долларов, но как и в кризис 2008-2009, скорее всего цены не смогут удержаться на этом уровне. Решающим фактором формирования мировых нефтяных цен сегодня является позиция Саудовской Аравии, бюджет которой зависит от нефти гораздо больше, чем российский. Саудиты после кризиса 98-го года очень хорошо поняли, что гонки в добыче нефти, кто быстрее добудет и погрузит на танкер, она крайне опасна для Саудовской Аравии. Гораздо лучше снизить добычу нефти на 20%, нежели снизить цены на нефть в 2 раза. Простая арифметика показывает, что доходы бюджета во втором случае страдают гораздо меньше. Поэтому Саудовская Аравия как страна, у которой больше всего нефтяных ресурсов, которой легче всего регулировать добычу, является тем самым краником, который балансирует спрос и предложение нефти на мировом рынке.
В более долгосрочной перспективе есть два момента, на которые нужно стратегически смотреть вперед. Первый горизонт – это, наверное, 5-7 лет, который связан с тем, что на рынок газа в США выйдет в больших объемах сланцевый газ (газ, добываемый из твердых пород). Одновременно с этим резко возрастут объемы добычи нефти в Канаде, в нефтеносных песках провинции Альберта. Тогда Америка, похоже, перестанет импортировать сжиженный газ и нефть из других стран, кроме Канады. И понятно, что в этот момент на рынке углеводородов произойдет сильное изменение ситуации. Противодействующим фактором, конечно, будет являться то, что есть растущая Индия, растущий Китай, где потребление углеводородов будет нарастать. Два с половиной миллиарда населения - все-таки это много. Но «заместить» американский спрос им пока не под силу.
Второй горизонт – уже, наверное, 15-20 лет – это переход на альтернативные источники энергии, вряд ли это случится раньше.
Вторая угроза режиму – это несбалансированность бюджета. Властям очень легко принимать решения относительно повышения пенсий, относительно повышения социальных пособий. Или как премьер объявил, что он в следующем году объявит о реформе системы медицинского страхования, что потребует выделения новых денег. Эти решения легко принять. И практически невозможно принять решение о сокращении таких расходов. И если экономика будет расти не так быстро, как думает правительство, если она не скоро выйдет на темп роста на 6-7% в год, то очень может быть, что ближайшие 5-7 лет будут очень тяжелыми для бюджета. И по мере нарастания груза бюджетных обязательств, бюджет может оказаться в тяжелом положении. И это будет создавать проблемы для режима.
Отвечая на вопрос нашего ведущего, что означает риторика Медведева о модернизации, я бы сказал так: она на сегодня не означает ничего. Ровно потому, что власть не находится в том критическом состоянии, когда ей действительно нужно принимать решения. Для того чтобы удержать власть, сегодня не нужно ничего делать, просто жить как живем. Да, понятно, что через 5-7-10-15-20 лет у власти могут возникнуть какие-то проблемы, но сегодня их нет. При принятии решений, связанных с политической модернизацией и с экономическими реформами, можно разрушить те основы режима, которые сегодня существуют. И поэтому пойти на эти реформы, на реальную модернизацию власть может только тогда, когда встанет вопрос о физическом выживании этих людей. Когда поменяется главная проблема, вопрос удержания власти сменится иным, более тяжелым. Когда они будут понимать, что дальнейшее ухудшение ситуации чревато риском для их жизни. Тогда они могут принимать какие-то серьезные решения.
Вместе с тем, чтобы добавить ложку меда в бочку дегтя, надо вспомнить, что когда в 1985 или в 1986 году Михаил Сергеевич первый раз сказал слово «перестройка», то никто на это серьезно не обратил внимания. Мало ли чего говорит новый Генеральный секретарь. Ему положено. Юрий Владимирович говорил новые слова, Константин Устинович говорил какие-то новые слова. Ну, пришел новый Генеральный секретарь. Сказал новые слова. А в результате через 5 лет страна так перестроилась, что ее теперь и узнать тяжело. Поэтому кому хочется надеяться, может надеяться. Спасибо.
Лилия Шевцова: Спасибо, Сергей Владимирович. Во-первых, спасибо, что Вы ответили на мой вопрос и спасибо за долю оптимизма, но я хочу напомнить, что Михаил Сергеевич тогда все же освободил Сахарова. Позвонил в Горький и сказал: Вы свободны. А сколько Дмитрий Анатольевич, уже полтора года имеет возможность позвонить в суд и сказать: давайте пересмотрим решение.
Итак, наш следующий выступающий опять представляет Высшую школу экономики, Алексей Сергеевич Титков. Микрофон в Ваших руках.


Алексей ТИТКОВ, доцент кафедры публичной политики факультета прикладной политологии Высшей школы экономики
ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ И РЕГИОНЫ

Организаторы предложили мне ответить на вопрос: зачем нынешнему режиму нужны регионы. Моей первой реакцией было замешательство: да, действительно, зачем нужны? Потом оно перешло в длительную задумчивость: правда, зачем нужны? Сегодня я хочу представить, с чем я вышел из этой задумчивости, с каким ответом.
Хочу продолжить тему, которую начала Татьяна Евгеньевна [Ворожейкина] до перерыва: характер нынешнего политического режима. На мой взгляд, у него его черты, общие с латиноамериканскими популистскими режимами: те же классические примеры режима Перрона в Аргентине, режима ИРП в Мексике. Режим держится, в значительной степени на поддержке населения, которая в разы превосходит поддержку других политических сил. Она обеспечивается, кроме чисто политических и силовых механизмов, перераспределением ресурсов в пользу достаточно широких слоев населения, которые считают свое положение более-менее благополучным, если сравнивать с предыдущим десятилетием, и в результате приходят к консервативному политическому выбору: за сохранение режима.
Такая организация власти предполагает, по определению, три механизма. Первый, политический, обеспечивает народную поддержку на выборах. Второй - механизм перераспределения денежных средств по стране. Третий, о котором сегодня до перерыва говорил Николай Петров, улавливает сигналы с мест, а затем дает обратную связь, например, в виде общения лидера нации с народом; показывает, что основные нужды и чаяния услышаны, проблемы решаются. Для меня важно, что все три канала организованы по территориальному принципу, по регионам, иначе они работать просто не могут. Каким образом такая система устроена в Латинской Америке, описывал, например, Эдвард Гибсон; он приезжал к нам в 2005 году, выступил на «Русских чтениях», дал интервью «Эксперту» с красивым названием «Федерализм – враг демократии». Я буду говорить, как она выглядит в России.
Часть первая, раздача денег. Существенно важно, что в политической повестке 2000-х годов сильно сгладилось важное для 90-х годов противоречие между, так называемыми «регионами-донорами» и регионами – получателями помощи. «Регионы-доноры» 90-х, они же «регионы-лидеры», практически все стали получателями крупных федеральные инвестиций под большие проекты. Для Краснодарского края это Сочинская олимпиада для Красноярского края – проекты Богучанской ГЭС, освоения нефтяных месторождений, для Свердловской области – проекты, приуроченные к недавнему саммиту Шанхайской Организации Сотрудничества, для Пермского края – ряд подарков к объединению региона, и так далее. В целом в течение 2000 годов федеральные вливания шли широким потоком, особенно в годы реализации национальных проектов. Регионы-доноры находились в таком же положении, как все остальные: сидели у краника с федеральной помощью и распределяли её дальше по своей территории; большой разницы не было. В эти годы правительство – по крайней мере, его экономический блок, – пыталось сделать региональные администрации более цивилизованными, привить им какие-то навыки прозрачности, ориентированности на результат; правда, все это было не главным.
Как все изменилось в связи с двумя вызовами последнего года: экономический кризис и раздвоение верховной власти на президента и на лидера нации. Прежде всего, в ситуации кризиса интересы власти оказались сфокусированными на двух проблемах, политически важных. Первая – занятость и безработица, вторая – своевременные выплаты пенсионерам и бюджетникам. За эти две проблемы у нас отвечает президент Медведев. На всех своих встречах с руководителями регионов он обязательно задает эти два вопроса, и больше ему, как правило, говорить не о чем. При сравнении с другим руководителем страны видно, у кого сейчас на самом деле находятся рычаги управления. Премьер-министр Путин общается с первыми лицами регионов по более содержательным вопросам: сколько денег вы получили, куда вы их потратили, что вы сделали, а чем мы вам ещё можем помочь; деловой конкретный разговор не только по двум сюжетам. Сразу понятно, у кого больше ресурсов, у кого реальная власть. Существенно важно, что в результате экономического кризиса влияние федерального правительства на регионы только усилилось, зависимость региональных властей стала больше. Ресурсы федеральной власти уменьшились, но возможности регионов, региональные бюджеты, сократились еще больше. Особенно сильно пострадали регионы-лидеры, произошло «выравнивание вниз».
Основных политических механизмов можно назвать два. Первый – партийная система, контроль над политическими партиями; на эту тему будет доклад Александра Кынева. Второй – система назначения губернаторов, работающая с начала 2005 года. Примерно, полтора-два года назад мне казалось, что здесь накапливаются серьезные трудности, которые власть непонятно как будет преодолевать. Они были связаны, опять-таки, с тем, что при нынешней системе нужна всенародная поддержка первого лица. В частности, нужна почти единогласная поддержка всех президентских назначенцев в законодательных собраниях регионов. Это создавало, при формально больших полномочиях президента, ситуации, когда региональные элиты, представленные в законодательных собраниях, могли тихо шантажировать федеральную власть: «мы за Путина, но такого и такого кандидата поддержать не можем». Приходилось все это решать неформальными переговорами, отказываться от кандидатов, которые вызывали слишком много противоречий. Получалась ситуация «кадрового голода», в которой сильные претенденты отсекались их конкурентами, не попадали в президентский список. Парадоксально, но такие успешные губернаторы 2000-х годов, как Сергей Собянин, Александр Хлопонин, Юрий Трутнев, скорее всего, не стали бы губернаторами в своих регионах, если бы такую систему назначений ввели на несколько лет раньше.
В последние год-полтора система назначений поменялась, с кадровым дефицитом и с излишней зависимостью от региональных элит все-таки удалось справиться. Добились этого, во-первых, за счет перехода к партийному механизму подбора кандидатов через «Единую Россию». Во-вторых, была сделана ставка на федеральный кадровый резерв, на отставных (или даже не отставных) чиновников федерального уровня; теперь это обычное решение, не чрезвычайное. Они, могут не иметь никакой связи с регионом, куда их назначат, в нынешней практике это не страшно.
По системе обратной связи, как собирают информацию с мест, скажу только об одном. Сегодня уже говорили о значимости социологических рейтингов. В 2006-2007 годах был объявлен чисто технократический проект: будем оценивать работу региональной власти по показателям экономики, социальной сферы. Формально все так и происходит: Минрегион что-то рассчитывает, подводит итоги конкурса – но совсем тихо, без широкой публичной огласки. Можно себе представить, в какое шоу могло бы превратиться, к примеру, награждение первой десятки самых успешных губернаторов, если бы это было действительно важно. Фактически работает, как и раньше, система оценки по выборным рейтингам правящей партии и президента. Зависимость региональной власти от рейтингов, от настроений избирателей, которая считалась одним из слабых мест системы выборов, сохранилась и, может быть, даже увеличилась.
В дополнение к тому, что было, развилась система «социалистического соревнования» между территориями: кто больше наберет процентов за нужную партию, нужного кандидата. Кто наберет больше – ждет поощрение, кто меньше – ждут санкции.
Такое соревнование имеет свои выгодные стороны. Например, если в регионе жестко конкурируют губернатор и глава главного города (как в Приморском крае или Астраханской области), можно одному поручить отвечать за результат выборов в городе, другому за результаты в районах, пусть соревнуются. Но иногда такая система «зашкаливает». Например, случай в Республике Адыгея, там в 2006 году расследовались фальсификации на выборах президента; дело почти дошло до приговора, закончилось «деятельным раскаянием» работников избиркома. Суть дела была в том, что по Тахтамукайскому району был честный результат 72% за Путина, а комиссия исправила на 88% – спрашивается, зачем, какая логика. Та же самая логика соревнования, получить больше, чем соседи.
Теперь выводы. Сложившийся в стране режим оказался «живучим», умеющим приспосабливаться к изменяющимся условиям, решать свои проблемы. В политической части: выстроенная система с доминирующей партией обычно оказывается более устойчивой, чем режим персональной власти; этот тезис подробно обосновывает Владимир Гельман из Европейского университета в Петербурге, я отсылаю к его статьям. В части экономической замечу, что повестка, которую заявляет нынешняя власть, и приоритеты значительной части оппозиции во многом похожи: модернизация, конкурентоспособность. Насколько нынешний режим может быть успешным в этих вопросах – здесь я воздержусь от конкретной оценки, пусть ее дают специалисты. Ограничусь многоточием и на этом закончу.
Лилия Шевцова: Алексей Сергеевич, спасибо.
Я хотела отметить вот какую вещь. Сергей Владимирович нам доказывал, что в экономической сфере ничего при Анатолии Дмитриевиче не произошло. А Алексей Сергеевич сказал, что нет, происходит, и есть весьма любопытные вещи. Вы сказали о достижении медведевской эпохи: соревнования на лучшую фальсификацию.
Алексей Титков: Это ещё путинская эпоха.
Лилия Шевцова: Что ж, значит, это продолжение. А сейчас я имею честь предложить выступить Марии Александровне Липман, главному редактору нашего журнала «Pro et Contra». Мы, таким образом, немного разбавим Высшую школу экономики.


Мария ЛИПМАН, главный редактор журнала «Pro et Contra», Московский центр Карнеги
СВОБОДА ВЫСКАЗЫВАНИЯ БЕЗ СВОБОДЫ ПРЕССЫ

За время своего президентства Владимир Путин, говоря о взаимоотношениях власти и прессы, как минимум трижды использовал одну и ту же метафору. Ссылаясь на некий европейский (в другой версии – итальянский) фильм, он произносил фразу: «Настоящий (порядочный) мужчина всегда должен пытаться, а настоящая (порядочная) девушка (женщина) – всегда сопротивляться».
Такой, фаллократический взгляд на вещи предполагает, что, в конце концов, мужчина возобладает, овладеет – либо полюбовно, либо путем насилия.
В рамках этой метафоры, с национальным ТВ у власти все вышло как раз полюбовно. Но в случае с целым рядом других СМИ – печатных, радио, и сетевых – можно с уверенностью утверждать, что о любви к власти, или с властью речь точно не идет. Впрочем, нельзя считать их и жертвами грубого насилия со стороны власти, по крайней мере, федеральной.
ТВ выполняет пропагандистскую функцию – формирует нужную точку зрения по тем вопросам, которые важны для тех, кто принимает решения. Эта практика распространяется далеко не на всю телетрансляцию, многие серьезные темы могут освещаться по-разному на разных каналах или даже на одном и том же. Для примера: в рамках государственного телевидения с его огромной аудиторией может транслироваться и апологетический фильм о Сталине «Сталин лайв», и сериалы по произведениям Солженицына или Шаламова (сериал по Шаламову повторяется по одному из федеральных каналов непосредственно в эти дни). «Исторические хроники» Николая Сванидзе соседствуют с сюжетами из отечественной истории XX века по версии КГБ.
Но по актуальным политическим вопросам национальный телеэфир не допускает разночтений и формирует представления наших соотечественников с завидной эффективностью – если исходить из того что основной целью правящей элиты и в целом, и в том, что касается СМИ, является удержание и укрепление собственной власти; об этом говорил и Сергей Алексашенко. Эффективности этого усилия следует отдать должное: представления людей – и отчасти их поведение, в частности, электоральное – соответствует тому, чего хотела бы от них власть.
ТВ играет исключительно важную роль для обеспечения нужного результата выборов (особенно на общенациональном уровне). Телеканалы солидарно – все три – могут раздуть, маргинализовать или полностью игнорировать любое лицо, группу, событие, обстоятельство. Возможно самая главная функция – формирование представления о непогрешимости лидера – одного или двух, а в их лице и самого государства. При этом телевидение не создает идеальную картину, в которой нет места проблемам. Проблем показывают много, но важнейшим сигналом, который неуклонно втемяшивается в голову граждан, является то, что лидер(ы) занимаются этими проблемами, решают их для нас, все в их руках. Точно, что не в наших!
Едва ли зрители принимают за чистую монету все, что им показывают. Слава богу, накоплен большой, еще советский опыт недоверчивого отношения к официальной информации; принимается скорее не информация как таковая, а установка. Зрители\избиратели понимают, чего от них хотят, и готовы соответствовать. Тем более что ничего неприемлемого и не предлагается.
Укоренение клише о «лихих 90-х», или «хаосе 90-х»; выделение из всей российской истории именно ельцинского периода как безусловного зла; общая патерналистская установка и связанная с ней особая симпатия к советскому; антигрузинская, антиукраинская или антизападная пропаганда, пасквиль на Михаила Ходорковского, или на президента Грузии; обвинение в шпионаже тех НКО, которые получают финансирование из-за границы – все это укрепляет уже имеющиеся предубеждения, фобии и прочее.
В целом ТВ поддерживает и углубляет мироощущение, унаследованное из позднесоветского периода, — пассивность, равнодушие, цинизм и общую демобилизованность. Это то умонастроение, на котором строится патерналистская модель взаимодействия с нацией.
Механизмы
Система отлажена и до сих пор работала безотказно, притом что новости одинаково пресные, скучные на всех трех каналах. В том, что касается политических новостей, каналы не конкурируют друг с другом, но не новости составляют стимул для руководителей ТВ.
Федеральные каналы это профессиональная и успешная бизнес-модель. В целом в 2000-е годы СМИ быстро и уверенно развивались как индустрия: по современным западным образцам формировались крупные холдинги которые вобрали в себя кино- и телепроизводство, кинотеатры, рекламные компании, типографии, сетевые ресурсы и пр. Одновременно развивалось массовое развлекательное ТВ, тоже вполне на уровне современных стандартов.
Общенациональные каналы, помимо пропагандистской машины, являются прибыльным бизнесом, открывающим огромные возможности для амбициозного менеджера – творческие и коммерческие. И все три менеджера активно их используют. За пределами новостей – между каналами идет острейшая, настоящая конкуренция за аудиторию. В результате зритель получает увлекательные – и бесплатные – шоу, которые удерживают его у экрана, так что и новости он тоже смотрит, пусть и не с таким жаром, как увеселительные программы.
Соображения, будто с разнообразием новых СМИ или переходом на цифровое ТВ, этот бесценный ресурс теряет эффективность, кажутся преувеличенными или, по крайней мере, преждевременными. Подготовка к переходу на цифровое ТВ происходит небыстро, и к тому же в т.н. бесплатный пакет вошли все те же каналы , которые контролируются Кремлем : из «политических» Россия, Первый, НТВ, Вести, Пятый.
Действительно, молодежная аудитория проявляет меньше интереса к общедоступным каналам, чем люди постарше и уж тем более пожилые, но пока «отказ от ТВ» не слишком значителен, а руководство каналов уже реагирует на новую тенденцию. Новые молодежные передачи появились на Первом, а ВГТРК (канал «Россия»), отставший от новых веяний, на всех парах готовится к запуску целого молодежного канала. Может и не смогут угнаться за молодежными вкусами и привычками, но это когда еще будет; надолго правящая группа все равно не загадывает.
Телевидение — это ресурс, который жизненно необходим обоим лидерам, каждый из которых неизменно, практически всякий день получает время в начале программ новостей; ресурс скрупулезно распределяется между обоими – у Медведева времени обычно побольше, чем у Путина.
Ввиду своей особой важности, телевидение не подвергается даже формальной критике со стороны лидеров – в отличие, например, от судебной сферы и системы государственного управления. Мы много слышим про «правовой нигилизм» и коррупцию, но телевидение не вызывает нареканий со стороны лидеров. Действительно, разоблачить отдельных коррупционеров – для вида или для сведения счетов, можно без ущерба для системы в целом, но все три канала нужны одновременно и сразу двоим лидерам.
Дмитрий Медведев дважды за последние полтора года высказывался в том смысле, что с ТВ у нас все неплохо.
В апреле 08 года:
«… никакого регресса вопреки некоторым точкам зрения здесь не существует»
«Вот очень часто у нас критикуют телевидение. Говорят, что оно скучное, что оно провластное, что оно слишком сориентировано на позиции государственных органов, на позицию власти. Вы знаете, я могу сказать, что наше телевидение по качеству своему (по средствам, которые используются) … на мой взгляд, одно из лучших в мире».
Осенью нынешнего года:
«я не считаю, что в наших средствах массовой информации… ( в нашем медийном поле) происходит какой-то регресс…»
Как можно видеть, позиция вполне определенная и даже выбранная полтора года назад формула повторяется дословно.
Но ведь ТВ смотрят не все.
Рискну предположить, что для присутствующих здесь новости федеральных телеканалов – объект исследования, а не непосредственный источник информации о происходящих событиях. Существует немало альтернативных источников, которые создают совершенно иную картину российской действительности. Ряд газет и еженедельников, Интернет-ресурсы, частично радио, частично даже телевидение, но с относительно небольшой аудиторией предлагают немало интересных, злободневных, актуальных, разоблачительных материалов.
Издания, которые не готовы подчинить себя интересам государственной власти, но которые и не подвергаются прямому насилию, образуют пространство свободы высказывания. И оно не так уж мало – у «Эха Москвы», например, сотни тысяч слушателей.
Но это маргинализованное пространство: те высказывания, которые беспрепятственно в нем публикуются, не оказывают влияния на политические решения. Даже тогда, когда речь идет не о мнениях, а о казалось бы, серьезных репортерских материалах. Назову для примера всего несколько из широкого разнообразия тем: публикация финансовой схемы приобретения ЮНГ, материалы о том, как именно осуществлялись спасательные операции в Беслане и на Дубровке или о нравах в Мосгорсуде; серия статей о том, как высокопоставленные чиновники переправляли огромные суммы заграницу, и т. д.
Пространство свободного высказывания существует, но для свободы прессы необходимо, но недостаточно возможности публично произнести, выкрикнуть какие-то слова или опубликовать текст. Если свободу прессы понимать как институциональный элемент государственного порядка, а именно, как инструмент, с помощью которого общество может добиваться подотчетности от тех, кто управляет страной, то эта свобода возможна только во взаимодействии с другими институтами – независимым парламентом, независимым же судом и пр. В условиях, когда нет этой системы сдержек и противовесов, нет публичного политического процесса и нет общественного участия в политике, вопрос о свободе слова или о степени этой свободы – неправомерный вопрос.
Еще один фактор, необходимый — а иногда и достаточный — для влиятельности прессы, это общественная активность и социальная организация. Заметим, что в условиях высокой общественной активности количество относительно свободных СМИ не имеет большого значения. Одна радиостанции в Югославии Милошевича и один, не самый крупный, телеканал в Украине Леонида Кучмы (при государственном контроле над остальным телевидением) сыграли огромную роль в политических переменах, которые произошли в этих странах.
В России фактор общественной активности крайне низок. А значит невозможно ожидать эффекта от разоблачительных материалов в прессе. Откуда же взяться эффекту, если общество само не требует никакой подотчетности, а реакция на разоблачительные публикации ограничивается циничным – «ясное дело, все украли, а чего вы ждали-то?»
При этом общественная апатия и цинизм – естественная реакция в условиях, когда последовательно устранены механизмы общественного участия, и из этого порочного круга – и из этого порочного круга не вырваться.
В наших условиях те СМИ, которые проводят относительно независимую редакционную политику, представляют собой нечто вроде «гетто», «островков».
Маргинальность усугубляется оттого, что СМИ с независимой редакционной линией, находятся в изоляции.
Прежде всего, эти относительно независимые СМИ радикально изолированы от федеральных телеканалов. Они живут в параллельном мире, существование которого федеральное телевидение по большей части игнорирует. В этом мире все другое: иерархия новостей, ньюсмейкеры, стиль, язык. Недавняя передача по Первому каналу, посвященная 20-летнему юбилею «Коммерсанта», представляла собой редчайший случай «просачивания» альтернативного мира на массовый экран. Дискурс журналистов «Коммерсанта», в целом стиль передачи, сделанной Леонидом Парфеновым, выглядел абсолютно чужеродным элементом на общенациональном канале.
Сходное впечатление произвела передача, сделанная после смерти Бориса Николаевича Ельцина: на экране на короткое время появились люди из того самого пространства свободного высказывания, которые исчезли с экранов уже лет восемь тому назад.
В существенном смысле относительно свободные СМИ изолированы от источников информации о принятии решений. Если лояльные СМИ – прежде всего, федеральные телеканалы – не задают «ненужных» и неприятных вопросов, то те, которые могли бы их задать, лишены такой возможности, во всяком случае, в публичном пространстве.
Еще одна важная особенность: разобщенность самих СМИ, которые не образуют единого пространства и, за исключением разве что «Коммерсанта» и «Ведомостей», практически не конкурируют друг с другом. В отсутствие конкуренции, актуальные политические публикации, как правило, ограничиваются одним материалом и одним изданием – не «подхватываются» другими. От этого, а также оттого, что источники почти всегда анонимные, достоверные публикации трудно отличить от слухов, сплетен и намеренных сливов. Это усугубляет ощущение общей маргинальности, «кухонности» - в смысле ограниченного пространства, каким была советская кухня — единственное место, где шла политическая дискуссия.
Пример: только что назначенный глава московской милиции Колокольцев фактически обвинен одним из столичных еженедельников в том, что живет не по средствам. А значит новый-то он новый, но, подразумевает издание , такой же коррумпированный, как и большинство его коллег. С одной стороны, читатель и так исходит из того, что все коррумпированы и ничего тут не изменишь. С другой – оттого, что статья единственная и при этом ссылается на неназванные источники, она вроде бы не столько сообщает читателю важную и достоверную информацию, сколько на равных с ним участвует в распространении слухов.
Зачем вообще нужны СМИ, которые проводят независимую редакционную политику; почему власть терпит их присутствие в общественном пространстве?
Они выполняют несколько функций.
Выпускание пара, для той части общества, которая критически смотрит на действия власти и умеет артикулировать свою позицию и интересуется мнением других. Все это можно делать, но в специально отведенных местах – с тем, чтобы распространение таких мнений и сведений не представляло угрозы для власти.
С точки зрения власти в сегодняшних условиях затыкать всем рот более рискованно.
Для вывески, или витрины: Оба лидера с удовольствием при случае говорят о том, что у нас масса СМИ, всех не проконтролируешь. Это правда, с той существенной оговоркой, что три федеральных ТВ канала с их неизменным политическим единодушием и колоссальной аудиторией по мощи воздействия бесконечно превосходят все остальные десятки тысяч СМИ.
Как «стенгазета» для влиятельных игроков из крупного бизнеса и административной элиты; «многотиражка корпорации “Россия”».
Появление публикации в газете или на популярном сайте – нередко попытка через голову аудитории подать сигнал другим членам элиты и достучаться до Главного читателя и арбитра. Своего рода «сертификация» материала, чаще всего негативного о конкуренте, сопернике, с тем, чтобы Главное лицо приняло информацию к сведению.
Маргинальность и осознание того, что влияния нет и не будет, существенно снижает привлекательность политической журналистики как профессии – если сравнить нынешнее положение дел с тем, что было лет 10-15 назад. Возникает сомнение в самом смысле существования политической журналистики на сегодняшней день. Почему собственно так важно докопаться до истинной сути того или иного события, если эффекта не будет? Приходится либо притворяться, что не замечаешь собственной маргинальности, либо изобретать какие-то иные, искусственные смыслы. Все это налагает ограничения на качество, на формат и жанр. Но вместе с тем за прошедшие два десятилетия в России все-таки возникла качественная пресса; правда, скорее можно говорить не о качественных изданиях, которых очень немного, а о некоторой массе профессиональных журналистов, умеющих работать в мире современных коммуникаций.
Сами СМИ не способны породить политическую жизнь, которой нет. Но когда и если мнимая монолитность элит рассыплется и появится политический выбор, тогда политическая пресса вновь обретет смысл, пригодятся наработанные профессиональные навыки, а свобода высказывания имеет шанс превратиться в свободу прессы.


Дискуссия:
Лилия Шевцова: Так, коллеги! Мы переходим сразу же к дискуссии, минуя фазу вопросов. Если у кого-то есть вопросы к нашим друзьям, то их можно задать во время обеда. Я вынуждена была подвести итоги этому списку. У нас запланированы следующие выступления: Наталья Зубаревич, Михаил Делягин, Аркадий Дубнов, Дмитрий Колбасин, Виктор Шейнис по 5 минут. Остальные, к сожалению, по 4 минуты: Владимир Хрустов, Владимир Магарил, Алексей Макаркин. На этом, увы, подводим черту. Прошу вас соблюдать регламент, чтобы дать нашим коллегам хотя бы по 1-2 минуты высказаться в конце, ответить на комментарии. Поэтому, пожалуйста, Наталья Васильевна.


Наталья Зубаревич: Большое спасибо за возможность выступить. Хотела бы добавить к выступлению Алексея Сергеевича [Алексашенко] свой ответ на вопрос: каковы риски политики ручного управления регионами в кризисный период?
С точки зрения политического сохранения федеральной власти, это наиболее гибкая, на мой взгляд, модель управления, но если говорить об экономике, у нее огромные издержки. Ручное управление регионами дестимулирует их собственные попытки модернизироваться. На первом этапе кризиса федеральные власти испытывали явный страх, в первое полугодие кризисного 2009 г. трансферты регионам были увеличены в полтора раза. В результате две трети регионов увеличили свои расходы на управление – это следствие «халявы». В целом, расходы бюджетов регионов выросли на 6%, но расходы на соцполитику и выплаты пособий и субсидий – на треть. Основную прибавку дали пособия по безработице и новые трансферты на оплату общественных работ, перечисленные многим регионам с избытком. Экстремальные меры по поддержке занятости, а точнее заливки проблемы деньгами, были обусловлены боязнью резкого роста социальной нестабильности. При этом прирост расходов бюджетов на образование был небольшим, а расходы на здравоохранение остались прежними. Но при этом жестко контролировалась выплата надбавок к зарплате по всем нацпроектам. Вброшено было изрядное количество денег и через фонд содействия реформированию ЖКХ, раздача шла в ручном режиме: некоторые регионы писали заявки на очень большие трансферты и их получали. В результате на стадии острого экономического кризиса многим регионам (за исключением наиболее пострадавших от кризиса «сильных» регионов) даже не пришлось думать об эффективном использовании средств, а региональные власти получили дополнительную возможность для распила бюджетных средств. В начале кризиса многие думали, что губернаторов назначат виноватыми за результат, чтобы было на кого свалить. Обошлось. Точнее, нашлись федеральные деньги.
С осени, когда острая фаза кризиса завершилась, федеральные власти пытаются снизить собственные издержки. В острой фазе кризиса пострадали сильные регионы, а сейчас наступает черед средних и слаборазвитых. В бюджете на 2010 год трансферты регионам сокращаются на 20%. Это значит, что регионам придется (а более сильные уже начали) резать свою социалку. Зарплаты резать нельзя, это понятно. Следовательно, ускорится сокращение сети социальных учреждений. Это достаточно болезненный процесс, с сокращением бюджетной занятости, прежде всего в сельской местности, снижением территориальной доступности социальных услуг. Губернаторам придется несладко. Фактически кризис, после первой фазы шока, страхов и вливаний, заставил оптимизировать бюджетные расходы регионов, чтобы растянуть на более долгий срок «заначки» федеральных фондов. Никто же не знает, что будет с нефтяными ценами. И если у губернаторов будет получаться снижение расходов, плюсик будут ставить не только за результаты голосования за «Единую Россию». Но у большинства получаться будет плохо, в режиме компанейщины или с недофинансированием социальных обязательств. По моему ощущению, давление федеральных властей может привести к повтору результатов монетизации льгот и опять закончится "ковровыми бомбардировками" денег в регионы в ручном режиме, чтобы снять новый виток напряженности. Наказать за неэффективность федеральные власти опять не смогут – сами же этих людей назначали.
И ещё один важный момент. Кризис 1990-х привел к сокращению заработной платы в два с половиной раза, при этом ВВП сократился менее чем вдвое, а занятость – только на 15%, то есть сильнее всего снизился уровень жизни. Какими будут издержки нового кризиса? Пока ухудшение занятости и снижение заработков примерно равны, а доходы пострадали еще меньше, поскольку добавили пенсионерам. Если повторится институциональная практика 1990-х, вновь придется пройти через значительное снижение реальных заработков. Пока повышения зарплат не ожидается, а инфляция есть. Поэтому 2010-й год – это еще и «час икс» для того, чтобы понять, произойдет ли опережающее сокращение доходов населения с возможным ростом напряженности. Мне кажется, что этот год будет интересным. Спасибо.


Лилия Шевцова: Михаил Геннадиевич, давайте тогда выходить на трибуну.


Михаил Делягин: Коллеги! Просто несколько технических дополнений. Во-первых, насчет снижения уровня жизни. Оно идёт. Просто статистически маскируется. Когда вы продаете валюту, проедаете или перекладываете в рубли, это фиксируется статистикой как рост ваших доходов. Реально снижение доходов идет особенно в теневом секторе, который, незаметный, статистикой не ловится.
Мне было очень приятно слышать выступление о сопоставлении нашего режима с обычными авторитарными режимами. Две маленьких поправки, которые подрывают жизнеспособность нашего режима относительно тех, которые описывались. Первое. Те режимы, как правило, получали огромную внешнюю поддержку на борьбу с коммунизмом. Их поддерживали, потому что, если, ребята, что-то не так - придут страшные коммунисты и всем сделают ещё хуже. Вот эту поддержку наш режим получать не будет. Как пугали китайцами Запад, не напугают до такой степени. Второе. Совершенно иное качество человеческого материала. Все-таки существовала советская цивилизация. Существовал Советский Союз. Проблема образования, проблема качества человеческого потенциала. Она за эти 20 лет решена. Осталось самомнение. Ощущение, что я тоже человек. Это ощущение будет ломать эту систему авторитаризма, мягко выражаясь.
И еще. Мне очень понравился призыв, поддержать Медведева. Только я не понял, чем он лучше.
Лилия Шевцова: А был призыв поддержать Медведева?
Михаил Делягин: Я так понял. У нас их всего двое. Есть прекрасная поговорка: "я его слепила из того, что было, а потом, что было, то и полюбила". Это свойственно, это хороший алгоритм действия, но он не политический. Модернизация, если посмотреть, что с ней происходит, это идеологема борьбы за власть. Но эта идеологема борьбы за власть в ситуации, когда борьбы за власть нет. И в этом отношении вынужден сказать фразу, которая была сказана про другого товарища, что очень тяжело идти с человеком в разведку, когда он вообще-то идет на рыбалку.
Меня настоятельно просили сказать здесь про институты. Потому что наша сессия посвящена институтам, если кто не знает. Так вот, я говорю: это не важно. Вот институты в России - это не важно. Одним и тем же кухонным ножом можно великолепно строить и тоталитаризм, и демократию. Важны функции институтов. Вот у нас сейчас государство по форме существует как государство. Но если традиционное государство, о котором мы привыкли думать, пусть даже по советской инерции, существует ради общего блага, наше государство существует ради личного обогащения. Ничего оригинального. Это было в истории. Наше государство - это машинка по переработке биомассы, которую по праздникам именуют населением. Были в истории режимы, которые перерабатывали людей в абажуры, в удобрения, во что-нибудь ещё. Тут происходит более мягкая процедура. Во-первых, люди не должны возмущаться сильно. У них должен потихонечку улучшаться уровень жизни, хотя бы стабилизироваться. И последний выдающийся успех в этом - кризисный год. Огромные проблемы, объем претензий населения к правительству не снизился. Социологически это очень заметно, потому что кризис - это объективная вещь. О них и о нас заботятся. Точка. Есть второй сдерживающий фактор. Люди, которые в этом участвуют, не должны чувствовать себя людоедами. Они должны чувствовать себя "эффективными менеджерами", и они ими себя чувствуют. Но механизм от этого не изменился. Это очень высокоэффективная система. Это, наверное, один из самых эффективных управленческих организмов, которые сейчас существуют. Но его трансформация объективно невозможна, никакая. То есть он доработает до полного истощения всех ресурсов и рухнет плашмя, как это было в 98-м году, когда вышли трудящиеся, развели руками и сказали: деньги кончились. На что списать - найдется. А при этом крах будет достаточно серьезный, потому что это будет не от нефти. Он будет от коррупции, потому что личное обогащение - это коррупция, основной механизм.
И вот здесь было сказано, что люди не становятся собственниками. Это очень правильно. Ну, зачем собственность, когда она волей-неволей накладывает ответственность какую-то. Ну, если у вас в клубе сгорели люди, а вы собственник - вы отвечаете. А если есть номинальный собственник этого клуба, как советский директор, который все равно деньги несет вам, но отвечает он, а не вы. Вот в этом положении так называемый класс олигархов находится в значительной своей степени.
Да, и ещё одна важная вещь. Мобильность высокая, она полностью исключает всякую ответственность. Потому что мысль о том, что здесь будет что-то не то, она полностью вытесняется идеей, что если здесь будет что-то не то, я сяду в самолет и улечу к своим активам. Почему-то люди искренне думают, что там, в отношении их активов вдруг будут применяться законы точно так же, как они применяются сейчас, пока у них есть власть. Это непонятная мне аберрация сознания.
Ну, и последнее. Крах произойдет оттого, что всё будет распилено, грубо говоря. Некоторые чрезвычайные расходы, они будут только поводом для усиления распила - это, по-видимому, уже экономический термин в России. Ситуация сменится.
Развилка очень простая: либо это исчезновение российской цивилизации как таковой, потому что шок будет очень страшный, потому что будет разорвана официальная ткань жизни, либо придет какая-нибудь система, которая родится из страха, в том числе, страха действующей власти, которая будет обеспечивать развитие вне правил, создавая правила по ходу и ломая любое социальное сопротивление. Не хочу никого пугать, но такая система в нашей стране была. Мы её упрощенно называем - Сталин. К сожалению, мы все говорили, была даже книжка написана, что меньшее зло, и имелся в виду Путин. Меньшее зло - это не Путин, если брать стратегическую перспективу. К сожалению, меньшее зло - Сталин. Если Россия его родит, работоспособные две трети этого зала будут работать в этой новой системе добровольно, с песней, и в демократическую Белоруссию по болотам не поползут не только, потому, что работать на благо своей страны - это приятно, но ещё и потому, что мы все очень специфические демократы.
Последний пример. Два часа назад у меня здесь был чудесный разговор в кулуарах, когда мне один из очень уважаемых людей сказал две фразы. Первая: Чубайс круто не прав, когда говорит, что сначала экономическая модернизация, а потом демократия, потому что нам нужна в первую очередь демократия. Вторая мысль: Саакашвили - молодец. Он сделал великолепную реформу. Ну, конечно, никакой демократии там нет, но молодец! Я сопоставляю две вещи, а потом спрашиваю: а в чем разница? А разница оказалась в одном: Саакашвили уволил 400 судей, а у нас их на два порядка больше. Но, как известно, лишнее пространство - это вопрос, который в современном мире иногда решается быстро. Ну, и в нашей стране, во время феодальной раздробленности, он тоже решался быстро и неокончательно. Спасибо.
Лилия Шевцова: Спасибо. У меня по списку Аркадий Дубнов. Напугали, Михаил.


Аркадий Дубнов: Евгений Григорьевич Ясин, открывая сегодняшнюю сессию, заметил, что отличительная способность власти состоит в полном равнодушии к тому, как выглядит то, что она построила. На мой взгляд, это исчерпывающий тезис, которым можно и начать, а можно и закончить всё, что мы сегодня здесь говорим про физиологию власти. С этой точки зрения, мне очень мало можно было бы добавить к выступлению моей коллеги Маши Липман, которая анализировала состояние как бы с физиологической частью этой власти, которая называется СМИ. Ну, во-первых, про телевидение. Про телевидение действительно нечего добавить. Я поясню, почему я это говорю. Я с 92-го года входил в кремлевский пул, то есть ездил ещё с Борисом Николаевичем Ельциным, более или менее ездил с Владимиром Владимировичем Путиным. Я просто замечательно помню, как в начале царства второго президента России, мы все с потрясенным удивлением наблюдали, какое внимание Путин уделяет тому, как выстраивается его видеоряд на телевидении. Это было очень заметно по тому, как обслуживали построение этого ряда люди, которые должны были этим заниматься. То, чем не отличался Борис Николаевич, как нам всем хорошо известно. К какому-то моменту восьми лет президентства Путину стало не интересно это контролировать, потому что он знал, что этот видеоряд выстроен фактически идеально. Сейчас у него появилась, видимо, некая проблема, в том, что этот видеоряд, в него внесено нечто такое… некое возмущение что ли, что он не глава государства. Но, тем не менее, если мы смотрим за телевидением, мне кажется, Владимиру Владимировичу волноваться пока не за что. Его видеоряд сильно не пострадал ни в количественном, ни в качественном отношениях.
Теперь о бумажной прессе. Маша сказала о соревновании между нашими газетами. Ну, поскольку я сам газетчик… Недавно Владимир Владимирович Путин поздравил одну из этих газет с юбилеем. Там есть строчки, что у этой газеты выработался замечательный стиль – свой, ни с чем как бы не сравнимый. В нашей среде всем известно, как этот стиль называется. Этот стиль называется фельетон. В советское время фельетон был мощным оружием пропаганды. Газета выступила – что-то сделано. Сегодняшний фельетон никому, кроме как читателю, который прочитал, усмехнулся и пошел дальше, ничем не грозит. Получается, эта пресса, для нашего самоутешения, самолюбования. Сюда же входит, ну, может, в меньшей степени, всеми нами любимое «Эхо Москвы». Тут две трети аудитории, наверное, являются её авторами, да? Так вот, этот фельетон есть наша сегодняшняя пресса. Фельетон, который читается как бы ради самоутешения, что вот мы можем это написать, можем прочитать – ничего нам за это не будет.
Теперь о том очень эмоциональном, очень экспрессивном, мне близком, таком пассионарном выступлении любимой мной Мариэтты Омаровны. Ну, мы все понимаем, что имела в виду Мариэтта Омаровна под Игреком – Дмитрия Анатольевича Медведева, да? Ну, что тут говорить. Мы можем сделать из Медведева сегодня Горбачева со всеми вытекающими отсюда последствиями. Что сегодня Горбачев для огромного пространства нашей страны и даже нашей столицы, которая лежит за пределами этого зала? Горбачев – это зло. Горбачев – это то, что принесло нам горе: отнял наши сбережения, нашу уверенность в будущем, нашу гордость за страну, которая делает ракеты и даже в области балета… Да? Притом, что Горбачев начал с замечательной риторики. Но за Горбачевым была, как известно, власть. И ещё одна вещь. За Горбачевым была Маргарет Тэтчер. Вот просто такая маленькая деталь. А известно, Горбачев стал Горбачевым после того, как в кругу кремлевских старцев вдруг стало ясно, что с ним можно что-то сделать, потому что его будет поддерживать баронесса. Она тогда, по-моему, ещё не была баронессой, да? Кто на том Западе может искренне сделать ставку на Дмитрия Анатольевича? Если здесь кто-нибудь есть, пусть он мне расскажет. А мы все прекрасно знаем, что все последователи и преемники, ну, условно говоря, мадам Тэтчер, они приезжают в Москву, и они встречаются не только с Дмитрием Анатольевичем, ещё встречаются с тем, кто для них является истинным носителем власти. Для Михаила Сергеевича истинные носители уже, так сказать, были далеко. Они для него не представляли опасности. И он мог говорить что угодно, и все знали: что бы он ни говорил – за ним власть. Вот с этой точки зрения, я бы был готов присоединиться к Мариэтте Омаровне. И вообще, надо нам всем вместе думать над тем, что мы сегодня хотим от Медведева. Если мы надеемся на то, что за его риторикой что-то есть, в чем Сергей Владимирович [Алексашенко] сомневается, то мы имеем на это право. Но если мы видим, что за его риторикой есть некое желание, возможность, даже в пределах отведенной ему власти, возродить уважение к государственным институтам, то надо этим пользоваться.
Есть теория малых дел, о которых Ира Ясина сказала недавно на «Эхе Москвы». Есть ценность теории малых дел. Надо честно отдавать себе отчет, что мы можем, а чего не можем. И не очень сильно придавать себе значение. Рефлексия все-таки была большим счастьем в нашей интеллигентской тусовке. Спасибо.
И сегодня грустная новость. Умер Петр Вайль. Это для меня больше, чем кусок эпохи.
Лилия Шевцова: Спасибо, Аркадий! Пожалуйста, Дмитрий Колбасин, после него Виктор Шейнис и затем Марина Литвинович. Прошу вас укладываться во время.


Дмитрий Колбасин: Дмитрий Колбасин, Межрегиональная правозащитная ассоциация «Агора».
В начале сессии Лилия Шевцова задала вопрос о сути медведевской риторики. При Путине было все понятно, то есть жесткая рука, и все сознавали, что от него ожидать. Разночтение было только в том, для чего была эта жесткая рука, то есть, как здесь говорили, удержать власть в России, деньги или просто расставить везде своих людей и другие варианты.
С Медведевым все намного сложнее и непонятнее. Полтора года уже непонятно: нас с вами тотально обманывают или же хотя бы в мелочах что-то меняется. Скажем, неправительственные организации России стали примером вот такой показушной либерализации. Но всё это сразу ушло на нет, как только произошли убийства правозащитников. И все эти медведевские пряники отправились восвояси, откуда исходили.
Умысел медведевского преемничества – каждый должен был услышать то, что хотел услышать. Как здесь говорил Лев Гудков, нужны шумные разговоры о либерализации – пожалуйста. Или всё по-прежнему, а президент марионетка – извольте!
Но это полуторогодовалая неопределенность, к сожалению, вылилась на улицы российских городов и пошла в общество. Например, противостояние неофашистов и антифашистов – полное отражение того, что происходит во власти. Я условно их разделяю на антифашистов и неофашистов, потому что группы эти не монолитны. Это все понятно. Но анархо-антифа в итоге считают, что власть люто тоталитарна. Спрос на анархизм – это социальная реакция на авторитарные тенденции в обществе. А при этом неонацисты повсюду заявляют, что режим расхлябан, нужно закручивать гайки, давить сильнее, чем при Путине – даю буквально цитаты из блогов. И случился дикий рост идеологически обусловленного насилия в среде молодежи. Мы их называем «краснодипломники». Когда не технари, а люди с высшим образованием, высоко интеллектуальная молодежь выходит не с кастетами, ножами, руками, как это было раньше, а выходит с пистолетами с глушителями, выходят со своими адвокатами и журналистами вот в эту войну – из-за неопределенности этого режима. И туманность режима, медведевская риторика этому невольно способствует.
Спасибо!


Виктор ШЕЙНИС, доктор экономических наук, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений
ПОВЕСТКА ДНЯ НА НОВЫЙ ГОД

Хотя смена года — событие лишь условное, календарное, принято подводить итоги уходящего года (они, как нам показали докладчики, неутешительны) и пытаться заглянуть в год наступающий — занятие увлекательное, но, как правило, не слишком продуктивное. Пятый раз мы проводим Ходорковские чтения, но Михаил Борисович — все еще заложник у властей, которые толком не знают, что дальше с ним и Платоном Лебедевым делать. Чтобы убедиться в этом, достаточно побывать в Хамовническом суде и собственными глазами посмотреть на блистательные атаки подсудимых (мне они напомнили сцену из «Сирано де Бержерака»: «И заколю в конце посылки!»), убожество прокуроров, беспомощность свидетелей обвинения и поведение судьи, не ведающего, что в конце спектакля подскажет ему суфлер. Суд над Ходорковским, возможно, наиболее наглядно свидетельствует, что мы попали во время, движущей силой которого является только календарь. Такое бывало в истории разных стран.
И все же нормальному (а тем более — политизированному) сознанию присуще ловить в уходящем году признаки того, что год грядущий нам готовит. Среди этих признаков внимание привлекают заявления и вообще нетривиальные шаги молодого президента. Перед экспертным сообществом возникает вопрос: что это означает и чего от этого можно ждать? Одна позиция — она здесь сегодня была заявлена достаточно категорически — выглядит так: власть в России сегодня консолидирована, и главная, если не единственная цель утвердившихся при ней лиц — самосохранение. Другая: риторика двух первых лиц слишком различна, чтобы сводить ее к игре двух полицейских – злого и доброго.
Отсюда проистекают предложения, которые размещаются в довольно протяженном диапазоне: от благожелательного нейтралитета по отношению к конституционному главе государства до прямой поддержки одной из двух фигур дуумвирата. То есть по сути воспроизведение в новых условиях той позиции, какую большинство российских демократов заняло по отношению к Ельцину в 90-х годах. Здесь, конечно, не лишне было бы заново, шаг за шагом проанализировать роман демократов с «царем Борисом», но я сейчас не о том.
Я далек от того, чтобы призвать нас всех дружными рядами влиться в когорту тех, кто поддерживает президента против премьера. Я не знаю, как не знает практически никто из нас, кто и что на самом деле стоит за нынешним президентом, за его словами и жестами. И потому не следует априори заявлять, будто все это обман, заведомая лажа, разбираться с которой – лишь терять время. Для исследователя (а политическому действию обязательно должно предшествовать исследование) это – черный ящик. Наша задача, на мой взгляд, заключается в том, чтобы внимательно регистрировать, улавливать и анализировать сигналы, которые подает черный ящик на входе и на выходе.
Весьма вероятно, даже более вероятно, что первая оценка к истине ближе, чем вторая. Но кому и зачем понадобились эти разночтения в стилистике, что из этого может (или не может) вытечь – вопрос небезынтересный. Во всяком случае, к предмету нашего исследования я склонен подходить не с гипотезой о прочной консолидации господствующей группировки, а с представляющейся мне более вероятной версией раскола и соперничества правящих элит. Из углубления этого раскола только и могут вытечь какие-то благие изменения для российского общества. Я достаточно скептически отношусь к тому, что такие изменения наступят в следующем году и что на наших глазах конфликт «президент – премьер» выйдет на поверхность (если он вообще имеет место). Но разговор этот дает мне повод выйти за рамки краткосрочной перспективы и оторвать дальнейшие рассуждения от поименованных физических лиц.
В общем виде, если Россию ждут какие-то благотворные изменения в обозримой перспективе, то есть при нашей жизни (диапазон, конечно, очень размытый, ибо срок жизни у тех, кто собрался в этом зале, разный), то они скорее всего пойдут по следующей цепочке: сигналы сверху, а затем подключение к процессу перемен сорганизовавшихся общественных сил, как это было на рубеже 80-90-х годов. Иначе беда. Хуже всего, когда власть просто рушится, как это, например, происходило во второй половине 1917 года в России. Но это, конечно, слишком обобщенный рисунок. Из него не видно, что может побудить власть начать подавать сигналы к переменам.
Мировой исторический опыт ХХ века позволяет выделить три главные фактора, под воздействием которых происходит крушение (или начинается размягчение с последующим демонтажем) авторитарных режимов. Это 1) неспособность экономической системы, пронизанной государственным вмешательством в частный бизнес, справиться с вызовами современного развития; 2) многообразное воздействие внешних факторов; 3) революционные и реформистские социальные движения. Специфика современной ситуации в России — в том, что эти факторы не действуют, действуют слабо или — парадоксальным образом — работают на консервацию существующего режима. Поэтому изменение вектора общественного развития в обозримый период проблематично.
Но мы все же живем в малопредсказуемой стране (кто ждал столь глубоких перемен в 1985 году?!), и поэтому исключать, что обстоятельства сделают эти факторы сильнодействующими именно в обозримый период, по-видимому, не стоит. Во-первых, может произойти резкое ухудшение экономического положения. Сергей Алексашенко убедительно показал, что с нефтяной рентой все будет в порядке. Но ведь кроме волатильности нефтяной ренты есть много других возмущающих обстоятельств. Есть изношенность инфраструктуры, учащаются техногенные, неизбежные в нашей социально-экономической системе катастрофы, есть неуправляемость всей огромной экономической махины. Во-вторых, это внешний фактор. Я далек от того, чтобы большие надежды возлагать на внешнее давление. Но Россия необратимо включена в мировые связи, и у нынешней власти есть внешние интересы, имперские амбиции, от которых она отрешиться не может, и болевые точки, к раздражению которых она индифферентной тоже быть не может. Это доказывает ее внешняя политика. Болезненные уколы, с одной стороны, нереализуемость внешних амбиций и претензий — с другой, могут стать факторами, расслаивающими, раздирающими на части правящую элиту. И третье обстоятельство: какие-то формы общественного давления, которое, конечно, как-то проявляется и усиливать которое здесь нас призывала Мариэтта Омаровна Чудакова.
Итак, исходный пункт мирного и легалистского демонтажа авторитарного режима – раскол в правящей элите, изменение баланса сил в высшем эшелоне власти, доминирующих в нем установок и намерений под сильным воздействием не контролируемых властями событий экономического, внешнеэкономического и т. п. характера. Или осознание, что это вскорости наступит. Но это потребует почти невероятной прозорливости от располагающих властью реформаторов. Или, наоборот, безоглядности в соединении с «нормальными человеческими рефлексами», как это в последний раз случилось в 80-х годах.
А теперь немного фантастики – оптимальный сценарий демократического транзита. Последовательность событий может выглядеть примерно так:
– Нарастающее давление на власть и общество объективных процессов, в первую очередь мировых.
– Формирование запроса на политические демократические перемены в креативной части общества. В ответ интеллектуальная элита должна предложить концепцию демократического транзита, отвечающего условиям места и времени.
– Раскол правящей элиты на принципиальной политической основе. Появление и перевес реформаторов в верхнем эшелоне власти.
– Сигналы власти обществу, подкрепленные действиями (ослабление государственного контроля над сферой массовой информации и коммуникации, открывающее пространство для публичной дискуссии, отмена дискриминационных избирательных нововведений последнего времени, судебная реформа и т. п.).
– Упрочение правовой и политической базы деятельности организаций гражданского общества.
– Создание демократической коалиции реформ как самостоятельного, оппонирующего власти политического актора.
– Проведение свободных (для начала — полусвободных, как в 1989 и 1990 годах) состязательных выборов. Переход власти на ближайших или последующих выборах к оппонирующим политическим силам означал бы, что ход событий обретает собственную логику и основу.
А пока дистанция до такого (или аналогичного) сценария представляется достаточно протяженной (если вообще проходимой), единственное, что остается либеральному и демократическому меньшинству – учиться жить в такой социально-психологической атмосфере, которая не обещает быстрых и радикальных перемен и, работая на завтрашний (или даже послезавтрашний) день, формировать в обществе запрос на демократические перемены.
В заключение, коль скоро речь идет об ориентации либерального и демократического движения сегодня, особенно актуальными мне представляются два момента. Во-первых, надо одуматься, покончить с взаимными распрями, перестать выяснять, кто, когда, какие совершал ошибки и чья стратегия и тактика сегодня оптимальны. Мы разные, это естественно, и если цель общая, то идти к ней можно и нужно разными путями. А во-вторых, чрезвычайно важно добиваться перелома хоть в каком-то столкновении с властями, хотя бы на одном маленьком участке социальной жизни. Особенно там, где намечается расслоение внутри власти. В качестве такого примера я бы привел борьбу вокруг пресловутой башни в Петербурге и напомнил, что одним из признаков наступавших изменений в горбачевский период была победа общественности, поборовшей безумную идею переброса стока сибирских рек в Среднюю Азию. В данном случае сработали разногласия в верхах. Чего, к сожалению, не было, когда военное ведомство пробило строительство целлюлозно-бумажных заводов на Байкале. Сейчас, кажется, можно уловить сигналы, что вверху нет согласия по поводу строительства монстра на Охте. Я думаю, что среди мотивов, которые заставляют часть бюрократии пробивать эту башню, не столько деньги и престиж Газпрома, сколько стремление показать обществу: вы ничего поперек нашей воли сделать не сможете. Очень важно показать себе и им, что кое-что мы уже сегодня можем сделать.
Спасибо.


Марина Литвинович: Я хотела бы в своем коротком выступлении отреагировать на те вопросы, которые поставили наши уважаемые ведущие, модераторы этой сессии. Я сначала коротко скажу о стратегических задачах, которые я вижу, а потом перейду к основной теме. Я считаю нашими стратегическими задачами добиваться политических и экономических изменений и модернизации политической системы. Дальше я буду говорить о тактических задачах, и это будет основная часть моего выступления.
В чем заключаются наши тактические задачи? Я считаю, что мы должны использовать окружающий нас политический, общественный ландшафт и дующие там ветра в наших интересах. Собственно, а как это можно делать? Я сейчас предложу несколько вариантов, которые скорее лежат в области идеологии и немного в сфере общественной работы.
Первое. Я считаю, что надо воспользоваться риторикой Медведева. Мы очень часто недооцениваем силу слов, но хорошо известно, и здесь уже много раз упоминалось, что именно риторика Горбачева и его болтовня об ускорении, о перестройке привела к реформированию и фактическому крушению коммунистической системы. А казалось же, что эта коммунистическая система совершенно не поддается реформированию.
Второе. Вот эта риторика Медведева, она уже сейчас влияет на раскол в элитах, раскол в бюрократическом аппарате, что нам, безусловно, выгодно и нужно использовать. Кроме того, в обществе тоже возникают настроения и ожидания перемен. Вот мы видели с вами феномен Дымовского. Я считаю, что это прямое следствие риторики Медведева и того, что общество, в том числе, представители силовых структур, системных структур, что здесь важно, пытаются, как бы «выскочить из системы». Я думаю, что мы ещё будем много видеть примеров, когда абсолютно системные люди будут делать попытки «выскочить из системы» и её критиковать. Значит, происходит раскачивание общественных систем. Я считаю, что у нас очень мало возможностей, как пропагандистских, так и коммуникационных, и нам очень важно пользоваться теми словами, которые говорит Медведев. Потому что, если в результате мы к 2012-му году получим общество, которое надеется на перемены, для нас это выгоднее, чем, если мы будем к 12-му году иметь общество абсолютно атомизированное, аморфное и безучастное. Если люди будут надеяться на перемены, для нас это хорошо. И если Медведев кинет людей с этими переменами, грубо говоря, то фрустрированное общество – это большая сила. Воспользовавшись риторикой Медведева, надо смещать фокус, потому что мы ни в коей мере не должны считать и говорить, что основная надежда на перемены сверху и на Медведева. Поэтому нужно здесь смещать фокус.
Ещё раз подчеркну, не нужно поддерживать Медведева, нужно поддерживать желание перемен, воспользовавшись его риторикой.
Вторая задача – тактическая. Нам нужно, я считаю, воздействовать на раскалывание тандема. С одной стороны, речь идет о реальном расколе тандема, с другой стороны, речь должна идти о представлении о тандеме в обществе. Здесь у нас есть два сценария, как я считаю. Первый вариант: если у нас тандем будет усиливаться, нам, я считаю, и демократическим силам это не выгодно, а нам выгоден раскол тандема. Я считаю, что нужно укреплять это представление даже, если на самом деле, может, так и не происходит. Опять же, раскол тандема нам выгоден, потому что он приводит к расколу бюрократического и элитного монолита. И воспользовавшись этим, тоже можно многого добиться. Я считаю, что мы должны сделать Медведева заложником его демократической риторики и, в идеале, к чему мы должны прийти: к 12-му году должен возникнуть серьезный клинч между Медведевым и Путиным. Нам он очень выгоден, и, собственно, это дает некоторый шанс. Мы не можем позволить Медведеву просто так уйти, кинув людей. Эта работа, в первую очередь, идеологическая.
Третье. Нужно убеждать общество, элиту и думающий класс в невозможности никакой модернизации без политических изменений. Это работа для присутствующих здесь в зале, работа журналистов, работа идеологов, политиков и политологов. Вы знаете, ситуацию с нынешней модернизацией можно проиллюстрировать таким хорошим примером. Представьте себе машину, в которой одновременно нажата педаль тормоза и педаль газа. Что такое педаль тормоза. Понятно, что это властвующие элиты, которые не заинтересованы ни в каких изменениях. Им перемены никакие не нужны. Что такое педаль газа? Ну, педаль газа, это мы с вами во многом. Какие принципы у тех, кто нажимает на педаль газа?
Одна из наших ошибок, что мы пытаемся требовать всего и сразу. Я уже много раз видела, что к Медведеву сформулированы несколько требований от демократической оппозиции. Например, освобождение Ходорковского, освобождение всех политзаключенных, отставка Путина. Но я бы призвала всех быть реалистами, потому что Медведев никакой не революционер, а здесь предлагаются абсолютно революционные решения. Нам, во всяком случае, нужно потихонечку начинать давить и требовать постепенных изменений. Здесь уважаемая ведущая сказала, что, почему бы Медведеву не позвонить в суд и не потребовать как-то проводить суд по-другому. Вы знаете, в чем проблема, что мы, на самом деле, не можем предложить Медведеву никаких находящихся в рамках закона решений по многим вопросам. Если он позвонит в суд, то это как бы не очень демократично. А мы с вами демократические люди, мы не можем предлагать не демократических решений. Поэтому перед нами стоит нетривиальный вопрос, как решать скопившиеся политические проблемы демократическим способом. Я говорю о том, что надо начинать по чуть-чуть, с не опасного, с простого. Посмотрите, освобождение С. Бахминой – это очень важно. И не надо забывать, что оно все-таки состоялось.
Происходят какие-то мелкие изменения, которые, мне кажется, нужно опять же использовать в качестве давления на Медведева. Понимаете, нельзя, мне кажется, ждать, что все проблемы решатся в один момент. К сожалению, так не происходит в истории, и наша задача и задача оппозиции, задача думающего класса формировать вызовы, вызовы политические, общественные, вызовы экономические, на которые власть должна будет отвечать и не сможет их проигнорировать, потому что, рано или поздно, Медведев столкнется с невозможностью модернизировать страну без политических изменений.
Вот здесь, уважаемый господин Алексашенко сказал в конце своего выступления: кто хочет надеяться, пусть надеется, ну, на модернизацию. Мне кажется, что это не верная позиция, потому что вопрос не в надеждах на модернизацию, а в том, способны ли мы сами способствовать этим изменениям, направлять их в нужную сторону, нужную нам, в сторону демократизации?
И в конце – вопрос об инструменте: с помощью чего все это делать? Нужно формировать активный общественный слой. К сожалению, это должно происходить не с помощью партийных инструментов, потому что партийные инструменты дискредитированы в нашей стране. Я думаю, что необходимо строить общественные сети и через них влиять на общество и на власть. И я хочу сказать, что примеров такого влияния уже очень много. Вот здесь приводилась башня Охта-центра и та же Бахмина, потому что во многом освобождение Бахминой – это был результат общественного давления общественной кампании. Я считаю, что нужно двигаться в эту сторону.
Спасибо.
Лилия Шевцова: Спасибо, Марина! Пока Хрустов идет, просто вдогонку Марине. А, вообще, можно ли сделать заложником имитацию? Ну, это для себя.
У нас Владимир Хрустов и завершает Андрей Макаркин. 4 минуты, буду очень обязана.


Владимир Хрустов: Я работаю на химфаке МГУ. Веду семинар «Постмодерн и современная Россия», заседания которого проходят в Сахаровском центре и в доме Московского купеческого общества. Цель моего короткого выступления состоит в том, чтобы сформулировать видимую мне связь предшествовавших чтений, на которых я присутствовал, с актуальной перспективой систематизационной работы, которая, на мой взгляд, уже намечается в способе организации этих чтений и публикации их материалов.
В панораме выступлений, прозвучавших на нынешних и прошлых чтениях, воспроизводится альтернатива прогнозов развития экономической и социокультурной ситуации в стране на ближайший (скажем, десятилетний) период. Быть может, версий больше, и я лишь выделяю две, отображённые, на мой взгляд, на чтениях наиболее выразительно. Согласно первой версии, страну ожидает выход на какой-то плавный способ существования сырьевого ресурсного государства по типу Саудовской Аравии, плавный и спокойный. Согласно второй версии, следует ожидать сползания России в острую фазу системного цивилизационного кризиса, что, как это не раз уже описывали отечественные учёные (в том числе, Ю. Афанасьев, А. Пелипенко, А. Давыдов, И. Яковенко), задаёт неизбежную перспективу деструкции российского социума и утраты им роли действующего лица в спектакле мирового исторического процесса.
Так вот, для тех, кому вторая версия представляется более вероятной (мне так тоже кажется), остро актуальной становится проблема, которая, на мой взгляд, и без этого катастрофического исхода важна самоценно. Речь идет о том, какие формы самоидентификации, политического поведения сегмента либерально ориентированной части российского социума, представленного, в частности, на этих Чтениях, могли бы иметь перспективу, благодарную для российского исторического процесса, в понимании опять-таки этого сегмента социума. На Чтениях и на общероссийской сцене отображены различные варианты его самоидентификации. Обрисую те три из них, которые вызывают у меня наиболее острую реакцию неприятия или солидарности.
Первый вариант, детально обрисованный в предшествующих выступлениях, отображает застарело подростковый уровень российского общественного сознания. Проблема выбора в нём редуцируется к дилемме: на кого наверху ставить. Снова надо задирать подбородок, вверх глядеть: на Горбачева или на Ельцина, на Путина или на Медведева. Это – рабский подход, у которого перспективы нет, на мой взгляд, ни для указанного сегмента, ни для российского социума.
Второй вариант, который избирает, к сожалению, значительная доля круга людей, близких мне по профессии, образованию и ценностным приоритетам, – это предельная деполитизация. Многие из этих людей не ходили на избирательные участки в Москве в день выборов 11 октября. С их молчаливого согласия, что бы они сами ни говорили, и были выполнены беспрецедентно наглые фальсификации результатов этих выборов.
Третий вариант, мне наиболее близкий, отражен в текстах и выступлениях Адама Михника, обращённых к польской аудитории. (Не хочу сейчас давать горькие оценки некоторым его рекомендациям, адресованным российским либералам.) Дома Адам Михник явно и зачастую эпатажно декларирует свои общественные устремления. Речь идет о том, чтобы формировать в плюралистическом воплощении мир ценностей, способов поведения, представлений о должном, необходимом, который носители этих ценностей де факто конституируют как свой культурный центр и генерируют его смысловую базу вне зависимости от того, как сложится или не сложится экономическая и политическая ситуация в стране. Это самоопределение и этот способ социализации имеют право на существование и перспективу для людей его выбравших, независимо от того, будет существовать Россия в её нынешних границах и при нынешнем её самоустройстве – или не будет.
Мне представляется, что ход Ходорковских чтений создал (явно или не явно, я не знаю), предпосылки формирования оргструктуры, которая связана с творческим центром, ядром людей, собирающихся здесь. Мне видится важным, интересным, перспективным формирование периодического издания с заголовком, отражающим цель третьего обрисованного выше варианта самоопределения – «Альтернатива». В этом издании могли бы быть отражены, разумеется, как выступления, которые проходят здесь, на Ходорковских чтениях, так и, что очень важно, формы систематизации всего того перспективного, интересного, что происходило и происходит в странах Центральной Европы на пути от посткоммунизма к формам европейской организации общественной жизни. Разумеется, в этом издании следовало бы отразить формы протеста, несогласия, формы самоидентификации, инициативы горизонтальной структуризации, которые в России происходят. И речь надо было бы вести не только о впечатляющих успехах и победах, но и о неизбежных провалах и поражениях. В том числе и о судьбах разных вариантов конформизма, подстройки по ту или иную более или менее мягкую систему, учреждаемую сверху. Проект создания описанного выше издания мне видится очень важным императивом (или призывом, или пожеланием, уж как отзовётся), которым я свое выступление завершаю.
Лилия Шевцова: Спасибо большое, Владимир Федорович!


Сергей Магарил: Поддерживать или не поддерживать президента Медведева? Позвольте, несколько заведомо дискуссионных суждений. В каком-то смысле Медведев – это идеал российской интеллигенции, волей случая оказавшийся в кресле верховного правителя. Действительно: из профессорской семьи; закончил один из лучших российских университетов; занимался научной работой; имеет ученую степень; в «конторе» не служил. Весьма здраво оценивает то, что ему досталось в наследство от предыдущего правления; и произнес немало слов о необходимости модернизации.
А дальше вопрос в логике Марины Литвинович: «кинет» Медведев нас или не кинет? Не получится ли так, что сейчас, под солнышком модернизационной риторики, начнут прорастать новые ростки либерально-демократического актива. А ближе к 2012 году по ним, в очередной раз, проедет сенокосилка административного ресурса. Очень даже возможный вариант. Один из возможных критериев, который позволит, хотя бы в первом приближении, оценить вероятность этого сценария, формулируется в виде вопроса: «Способен ли Медведев публично противопоставить себя коррумпированной бюрократии, для чего создать и возглавить «Партию модернизации России?». А как ещё президент намеревается консолидировать своих сторонников на огромном пространстве России, а не только в окружности Садового кольца? Создание президентской партии позволит, вместо фиктивной многопартийности, перейти к реальной политической конкуренции.
Последние выборы в Думу наглядно продемонстрировали: «Справедливая Россия» во главе со спикером Совета Федерации (имеющим, согласно Конституции, третий государственный ранг) оказалась полностью неконкурентоспособна по сравнению с «Единой Россией» во главе с премьер-министром (имеющим, согласно основному закону, второй государственный ранг). Победу «Единой России» во многом определил тот самый административный ресурс. И, чтобы его уравновесить, остается единственный вариант – подключить административный ресурс президента. Минюст едва ли не откажет президенту России в регистрации его политической партии. Одним из следствий этого стало бы обязательство Медведева выставить свою кандидатуру на президентский выборах 2012 г. Кому же, как не ему самому возглавить провозглашенную им модернизацию? Путин со товарищи убедительно продемонстрировали: проводить политику национального развития они не способны, более того – не намерены. Объективной предпосылкой для размежевания элит, является, как минимум, конкуренция за сократившийся объем нефте-газовую ренты.
И второй тезис, уважаемые коллеги, – это попытка посмотреть критически на то, что мы с вами, особенно старшее поколение, делали в предшествующие десятилетия. Практически все негативные оценки в адрес правящих групп уже прозвучали, добавить нечего. Однако те, кто сегодня правит Россией, 15-20 лет тому назад сидели на университетских скамьях. Все они до единого – выпускники отечественной высшей школы. И если верен тезис: общество программирует свое будущее через систему образования, то это и наш профессиональный брак, который сегодня занял ключевые позиции в высшем эшелоне национально-государственного управления.
В связи с этим, ещё одно горькое наблюдение: постсоветским реформам – 20 лет. Студентам давно не читают ни марксизм-ленинизм, ни историю КПСС и тому подобные «науки». Как минимум, всем преподают 6-8 социо-гуманитарных курсов. Полки книжных магазинов завалены серьезными учебниками, аналитикой, публицистикой. Ежегодно стены высшей школы покидает чуть менее миллиона выпускников. И что мы имеем к исходу второго десятилетия постсоветских реформ? Понукаемое, подгоняемое правящими группами общество, которое послушно и безропотно вновь повернуло в исторически бесперспективную колею позднесоветского авторитаризма. Отсюда вопрос к нам самим: всё ли мы делаем для того, чтобы из стен высшей школы выходили Граждане, а не подданные?
Спасибо, коллеги!
Лилия Шевцова: Спасибо! Завершает нашу дискуссию Алексей Макаркин.

Алексей Макаркин: Я постараюсь короче, чтобы уложиться в условленные рамки.
Я думаю, что к тем трем факторам, которые перечислил здесь Виктор Леонидович Шейнис можно добавить четвертый фактор. Это слабая договороспособность российских элит. И сейчас эта степень договороспособности, которая на самом деле, приводит к постепенной эрозии правящего режима, она может усилиться в связи с тремя составляющими. Первая – это наличие двух центров власти. Вторая – это уменьшение ресурсов, которые подлежат разделу. И третья – это отсутствие врага.
Я хотел бы снова здесь поговорить о враге, потому что в значительной степени консолидированность современного российского режима основана на наличии врага. Вначале врагом были информационные олигархи, потом врагом стала для питерского землячества Семья, потом врагом стал Ходорковский, который – как считали – возьмет и придет к власти в обход существующей властной элиты. Затем врагом стали США и оранжевые, оранжевые за пределами России, наши соседи, оранжевые внутри России, которые, того и гляди, устроят революцию. В 2007 году враг был уже сугубо символическим сугубо виртуальным в ходе избирательной кампании. Тогда гражданам уже предлагалось, либо вы проголосуете за власть, либо все рухнет. Было понятно, что этот враг виртуален, элиты этого врага уже всерьез не воспринимали. И сейчас враг отсутствует. Врага пытаются каким-то образом изобрести, поэтому появляются враги в виде отдельных предпринимателей, отдельных чиновников. Однако этот враг виртуален, потому что его нельзя пощупать. Один чиновник сегодня может быть эффективным государственным управленцем, а завтра стать коррупционером и т. д. В общем, проблема консолидированности властной элиты в связи с этим, встает очень серьезно.
Как должно либеральное общество реагировать на эту проблему? Можно сказать, что вся элита у нас одинакова, «чума на оба ваших дома», и отстраниться от всего этого, ждать, когда придут какие-то тектонические изменения. Я думаю, что это нерациональный выбор, потому что сейчас внутри властной элиты усиливается конкуренция. Дискуссий, причем с важной идеологической составляющей, становится больше, чем в 2006, 2007, даже 2008 годах. Наверное, задача либерального сообщества, ни в коем случае не встраиваться в ту или иную команду – это было бы ошибкой – а действовать по принципу постольку-поскольку. А именно, поскольку та или иная властная группа реализует программу либерализации, поскольку она идет на какие-то конкретные шаги или посылает достаточно серьезные сигналы, постольку с ней надо взаимодействовать, то есть не надо всех мазать одной краской. Здесь уже много говорили о периоде перестройки Горбачева, но и во многих других казавшихся монолитными режимах были разные люди, и дискуссии внутри этих режимов нередко идеологизировались, становились более серьезными, действительно значимыми. Можно вспомнить Польшу 80-х годов, где были, с одной стороны, ортодоксы, желавшие сохранить в неприкосновенности систему, и, с другой стороны, Мечислав Раковский, который редактировал в течение многих лет журнал «Политика» и о котором говорили, что это какое-то псевдолиберальное прикрытие для того, чтобы заморочить головы интеллигентам. Но, как уже показала история, эта деятельность «партийных либералов» была серьезной и искренней. Поэтому я думаю, что не стоит переоценивать серьезность намерений власти в области либерализации, но ни в коем случае не стоит недооценивать и сбрасывать со счетов эти тенденции.
Заканчиваю опять-таки тем, что я присоединяюсь к позиции Виктора Шейниса о том, что надо анализировать эти сигналы, надо понимать эти сигналы и надо своевременно воспринимать и сигналы, и конкретные шаги власти. Спасибо.

Лилия Шевцова: Спасибо! Я благодарю всех, кто не променял нас на обед, но я предлагаю вам, давайте достойно завершим наше обсуждение и дадим по две минуты каждому из участников. Мария Аркадьевна [Липман]!

Мария Липман: Я хочу откликнуться на слова Аркадия Дубнова о том, что Путин поздравлял газету «Коммерсантъ». Мне кажется неверной интерпретация, что поздравление Путина умаляет значение газеты как независимого издания. Этот жест – попытка, может, не самая удачная в данном случае, но часто совершаемая властью, присвоить чужие брэнды и символы. Это из той же оперы, что и появление Владислава Суркова в роли писателя и художественного критика. Присвоение чужих символов имеет непосредственное отношение к тому призыву, который тут прозвучал раньше: чтобы попытаться опереться на риторику Медведева. Дело в том, что в наших условиях – и это радикально отличает их от периода перестройки Горбачева – все слова, независимо от того, из какой идеологии, из какой сферы они приходят, совершенно захватаны и скомпрометированы властью. Когда Горбачев пришел к власти в СССР, у людей было сильное ощущение, что их окружают ложь и несвобода. Поэтому, когда зазвучали слова о правде и свободе, советские люди ответили на этой волной энтузиазма. Сегодня такого потенциала у риторики просто нет.
И второе. Аркадий Дубнов говорил о том, что пресса существует в ситуации, когда можно печатать всякое и нам за это ничего не будет. Я не говорила об этом в своем выступлении, но не могу не сказать сейчас. Есть журналисты, которым за это было, которые за свою работу были убиты. Но при этом надо оговориться, что это не напрямую связано с взаимодействием власти и прессы. Гибель журналистов в России – это результат наступления на частные интересы, даже если власть и собственность в России трудно отделить друг от друга. В случаях убийства журналистов государство несет ответственность за ту атмосферу безнаказанности, беззаконности, которая в стране существует, когда сведение счетов с помощью наемных убийц, будь то в сфере прессы или в других сферах, действительно остается без наказания.
И последнее. Мы часто слышим о том, что режим все упрощает: упрощает механизм управления, упрощает взаимодействие с обществом. Мне кажется, это не совсем верно. Созданный в России способ государственного управления обладает большой сложностью, просто это не институциональная сложность, а адаптационная, манипулятивная, о чем говорил в своем замечательном выступлении Николай Петров. Система умеет достаточно хорошо адаптировать к своим нуждам чужую риторику, а также приспосабливаться к имеющимся и меняющимся реалиям, к возникновению второго центра власти (тандема), и даже, по крайней мере, на сегодня, к экономическому кризису. Спасибо.


Алексей Титков: Я хотел бы вслед за другими участниками ответить на вопрос ведущего: что стоит за риторикой Медведева, как ее оценивать. Я начал знакомиться с большой политикой в младшем школьном возрасте, в брежневские годы. Тогда я усвоил, что в публичной политике самое важное – «бурные продолжительные аплодисменты». С этим глубинным детским знанием я сел смотреть недавнее президентское послание Медведева. И вот что я вижу и слышу. Первое лицо государства говорит про модернизацию – в зале молчание. Первое лицо государства говорит про конкурентоспособность – молчание, недоумение, «мы-то здесь причем?». Первое лицо государства говорит, что нам необходимы новые технологии, технологический прорыв – полное равнодушие, «ну, да, нужны». Президент говорит, что нужна личная ответственность каждого – угрюмое молчание. Думаю, когда же начнется?
Начинается. «Мы справляемся с кризисом, вовремя выплачиваем пенсии, пособия» – наконец-то аплодисменты. «Наш локомотив роста – аграрный комплекс. Нужно поддерживать наш оборонный комплекс» – аплодисменты громче. «С теми, кто нам мешает, мы разберемся и жестоко накажем» – наконец-то бурные аплодисменты. «Надо уважать армию и милицию, они наши защитники» – довольные сытые аплодисменты, все в порядке. Два часа я наблюдал такое очевидное, видимое и слышимое, различие в ценностях, различие в повестках, и мне было жалко и президента Медведева, и тех, кто ему пишет речи на тему: «Свобода лучше, чем несвобода», и тех, кто их читает и делает какие-то выводы. Вот лица, ответственные за принятие решений, за реализацию политики, вот что они услышали из медведевской повестки и что они будут с ней делать. «Да, господин Президент! Мы все поняли, будем работать еще лучше». Для меня это было самое сильное за последнее время впечатление от риторики Медведвева, не мог им не поделиться.


Сергей Алексашенко: Спасибо большое за интересную дискуссию. Попробую отреагировать на наиболее интересные её моменты.
Здесь не раз прозвучало, что объем сырьевой ренты уменьшается. Это неправда, пока она не уменьшается и остается по-прежнему большой. Не надо иллюзий. Её хватит на ближайшие 5 лет. Как минимум. Это иллюзия, что рента уже заканчивается – её снижения следует ожидать по мере сдвига нефтедобычи в Восточную Сибирь, но это процесс небыстрый. $ 75-78 за баррель более чем комфортный уровень для сегодняшнего режима.
Не согласен с Михаилом Делягиным, который говорил, что режим работает исключительно ради личного обогащения. Мне кажется, что это сильное упрощение и ситуации, и менталитета этих людей. Обогащение для них – вопрос важный но не первостепенный. Маша Липман сказала, что этот режим сложный, и с этим нельзя не согласиться. И у него не такие простые ценности как личное обогащение. Я готов поверить, например, что у Владимира Владимировича или у Игоря Ивановича нет никакой собственности за рубежом. У них другие интересы, другие мотивации. При этом рядом с ними стоят люди, у которых действительно все есть: и миллиарды долларов, и собственность.
Не могу не согласиться с тезисом Михаила Делягина о том, что он угроза обвала власти слишком велика, если ситуация будет идти по инерционному сценарию. Это действительно так, потому что никакого внятного сопротивления власти в пассивном обществе сегодня не оказывается. И власть, удерживая все рычаги у себя до конца, она обречена на то, что вслед за майором Дымовским генпрокурор появится на экране телевизора и скажет, что все украдено, и застрелится прямо перед камерой.
Сама собой наша дискуссия перешла к традиционному вопросу «Что делать?», и в этой связи не могу промолчать. Мне кажется, что вопрос о том, поддерживать Медведева или не поддерживать, носит риторический характер. Можно и нужно поддерживать людей, которые что-то делают. Поддерживать человека, который за полтора года даже не может никого назначить к себе в администрацию, нормальных спичрайтеров, которые не могли написать ему послание?
Во-вторых, здесь цитировался уже Адам Михник, он недавно, выступая в Москве, в фонде Горбачева, сказал замечательную фразу: «Нам в Польше повезло. Нам было на кого опираться. Мы опирались на “Солидарность”». «Солидарность» – это рабочий класс, это профсоюз, очень мощный и влиятельный в Польше. В этой связи нельзя не обратить внимание на то, что авторитарный режим в России – это первый авторитарный режим, единственный авторитарный режим в постиндустриальном обществе. У нас нет активного рабочего класса, а тот, что есть давно не является ни гегемоном, ни движущей силой общественных процессов. Нынешняя власть боится массовых социальных выступлений. Когда 10 тысяч человек вышли протестовать против строительства Охта-центра, они тут же сказали «не надо строить там, где запланировали». А в Тольятти увольняют 30 тысяч человек с АвтоВАЗа – и никакой реакции.
Не знаю, возможно, мы просто не можем сформулировать лозунги, на которые могут откликнуться 10 тысяч человек и выйти на улицу. 500-1000 человек власть готова бить дубинками, понимая, что для остальных 140 миллионов это будет развлечение, посмотреть по телевизору, как дубинками, в кровь, под камеры, разбивают головы людям. Я здесь же, на Ходорковских чтениях два года назад выступал и говорил, что все победы движений за демократию опирались на левые лозунги, а не на лозунги в защиту демократических свобод. И понятно, что лозунг «Даешь модернизацию!» не найдет поддержки в обществе. Точно так же, как предложение «Давайте поддержим Медведева!» не найдет поддержки, потому что в нынешнем обществе Путин намного более популярен, гораздо более харизматичен. Медведев не тот политик, у которого есть что-то, что готово поддержать широкое общество.


Лилия Шевцова: Я вдогонку не могу не прореагировать на Сергея Владимировича, когда он сказал, что у наших национальных лидеров нет собственности за границей. А зачем им собственность за границей, когда у них в собственности вся Россия? Мне кажется, что наше обсуждение можно свести к одной аксиоме: наша власть отчаянно, умело, искусно укрепляет себя таким способом, что сама подрывает ту систему, которую она создала. А вот что будет с результатом этого упражнения, нам скажет III панель. Сейчас – приятного аппетита. И давайте друг другу поаплодируем! Спасибо!



15.30-17.30 – III сессия: «Общество и режим: ресурсы и запасы прочности»
Модератор: Владимир Милов

Владимир Милов: Мы провели совершенно замечательные сессии такого академического плана, где проделали просто, я не побоюсь этого слова, вскрытие действующего режима. Рассмотрели его со всех сторон и все, что у него внутри…

Но все же хотелось бы перевести всю эту дискуссию в несколько практическую плоскость и поговорить о практических импликациях и, собственно говоря, о сценариях. Вот у нас конференция называется «Российские альтернативы» – поговорить о том, собственно, а что ждет нас дальше. «Ресурсы и запас прочности» – так называется эта сессия. Ну, я думаю, в переводе на русский язык, это звучит как: когда же все это, наконец, кончится?

И у нас совершенно замечательная панель: здесь Борис Дубин, Евгений Гонтмахер, Александр Кинев и вот сейчас к нам присоединится Георгий Сатаров. Я думаю, что все это известные, уважаемые люди, которых не надо представлять.

Я позволю себе в качестве некоторой затравки для дискуссии сказать пару слов. Мне кажется, эта ситуация по поводу того, что нас ждет дальше и каков запас прочности этого режима, она в значительной степени напоминает историю про стакан с водой, который на половину пустой, наполовину полный.

С одной стороны, мы видим, что есть очевидные признаки того, что за этой общей стеной довольно единодушной поддержки обществом действующих политических лидеров и той политической системы, которую мы имеем, происходит что-то не то. Это видно и в данных социологических опросов. Я бы, в частности, рекомендовал из последних опросов опрос Левада-Центра конца ноября об отношении россиян к правительству. Причем он такой динамический регулярный опрос, который дает возможность сравнения с предыдущими периодами. И видно, что, скажем даже, по сравнению с ноябрем 99-го года по большинству конкретных направлений – от способности добиться увеличения доходов граждан до безопасности и коррупции, отношение к правительству, примерно, вдвое ухудшилось по сравнению, заметьте, с уровнем ноября 99-го года, – это когда речь заходит не об одобрении Путина «вообще», а о конкретике. И, наоборот, число людей, у которых вообще нет претензий к правительству, сократилось, примерно, с четверти опрошенных до всего 12%. Это, безусловно, показатель того, что подспудное недовольство накапливается.

Я могу вам сказать о некотором упражнении, которое я сам проделал, на мой взгляд, бесценное, с точки зрения изучения общественного мнения. Я пытался баллотироваться в Мосгордуму. Мы ходили по квартирам, собирали подписи. Обошли более 10 тысяч квартир на Юго-Западе Москвы. Вы знаете, мы никого практически не встретили, кто поддерживал бы партию «Единая Россия». То есть. вот наше собственное ощущение, что реальный рейтинг поддержки партии власти равен нулю. Да, люди действительно положительно оценивают некоторых индивидуальных персонажей из власти – Путина, Медведева, Лужкова. Хотя, с другой стороны, видно, например, по тем же социологическим опросам, что отношение к Лужкову меняется от очень позитивного к такому, недовольно-удовлетворительному. Вырос до максимума его негативный рейтинг.

И откровенно говоря, на мой взгляд, вот эта история, она стояла за тем, что власти пошли на такие беспардонные, беспрецедентные фальсификации на октябрьских выборах, региональных и местных, которые были даже гораздо хуже выборов в Госдуму, состоявшихся два года назад. За этим явно стоит неуверенность в собственных силах. Мы видим, например, что происходит в силовых органах, и видим, что последняя серия разоблачений со стороны сотрудников правоохранительных органов – она свидетельствует о том, что там есть большой уровень недоверия к той системе власти, которая у нас есть сегодня. Да и я сам могу сказать, как человек, столкнувшийся с правоохранительной системой и всякими там задержаниями за пикетирование и уличные акции протеста. Мы же общались довольно много, мои коллеги тут сидят, с сотрудниками органов внутренних дел. Поверьте, там вовсе нет такой единодушной поддержки правящего режима, и многие, в общем-то, не скрывают того, что готовы, в общем, симпатизировать оппозиции.

Так что ясно, что что-то происходит в отношениях между властью и обществом. Мы не можем это измерить из-за того, что по-прежнему велика роль пропаганды, и пресса не свободна, нет открытой политики. И мы уже говорили об этом и ещё поговорим. Но, с другой стороны, на мой взгляд, я бы не переоценивал ситуацию слишком оптимистично. Запас прочности, на мой взгляд, довольно большой. Во-первых, финансовый запас прочности, я имею в виду и резервный фонд накопленный, и низкий уровень госдолга. Сейчас большое видится на расстоянии. И когда мы в 2000 году после дефолта вступали в новый экономический цикл с огромным госдолгом и отсутствием резервов финансовых, то это стимулировало нас быстрее делать реформы. И у нас была гораздо более свободная атмосфера в стране. Я бы в этом плане немножко переосмыслил, вообще, насколько полезными или, может быть, вредными для страны были идеи накопления стабфонда и опережающие выплаты госдолга. Ну, вот есть эта финансовая заначка у власти, которая делает их сильными.

Безусловно, сильной власть делает то, что это гораздо более гибкая система, о чем мы говорили уже в предыдущих двух сессиях, гибкая, способная к различным внутренним политическим маневрам.

Ну, и третий аспект – то, что все-таки действует довольно эффективный социальный контракт между властью и обществом. Грубо говоря, социальные и политические свободы в обмен на свободы личные, и возможность жить в относительно свободной атмосфере, не занимаясь политикой, как главное условие. Люди имеют возможность выезжать за границу, относительно свободно перемещаться по стране, имеют возможность открывать и вести бизнес, менять работу и т. д. Грубо говоря, условия эти всем понятны, что если вы не лезете в политику, то, в общем, вы можете иметь достаточно большую степень свободы в частной жизни. Безусловно, это все составляющая, которая определяет прочность режима.

Я лично не могу вам назвать свою версию ответа на тот вопрос, каков запас прочности. Слишком неясное соотношение между этими двумя факторами. Но мне это все напоминает – вот, если мы сегодня уже начали говорить о глобальном изменении климата, – это напоминает историю с Гренландией, которая представляет собой огромную массу земли, крупнейший остров на планете. Но, с другой стороны, значительная часть этой территории находится существенно ниже уровня моря. И если все эти ледники растают, то, в общем, большую часть этой территории затопит. Друзья, вот давайте поговорим о том, Гренландия это или нет, растает или не растает. У меня нет готового ответа на этот вопрос. Я надеюсь, что мы проясним его в ходе выступлений наших панелистов и дискуссии. Давайте начнем. И я бы попросил Бориса Дубина тогда выступить первым. Коллеги, у меня есть несколько записавшихся на выступления. У меня просьба, передавать мне, если можно записочки, и я постараюсь вам всем дать слово. Спасибо.

Борис ДУБИН, руководитель отдела социально-политических исследований Левада-Центра
ХАРАКТЕР ПОДДЕРЖКИ РЕЖИМА

Добрый день. Спасибо за возможность выступить на Ходорковских чтениях, благодарность всем, кто пришел послушать и участвовать в обсуждении.
Давайте для начала немного проясним понятия. Во-первых, я бы все-таки не стал говорить о единодушной поддержке, которую будто бы имеет нынешний режим у населения. Если подытожить данные разных наших опросов, по разным типам вопросов, в разное время, в разных группах, то можно сказать, что до 60% взрослого населения страны принимает, терпит, готово выказать знаки терпения и даже одобрения сложившемуся режиму, особенно, если речь заходит о двух первых лицах. Вместе с тем, по моей оценке, процентов 20-25 не принимают сложившегося режима по разным причинам, опять-таки в разных группах немного по-разному. Этих людей чрезвычайно сложно соединить и представить как нечто единое, ну, если не единое, то хоть каким-то образом организованное, объединенное пусть даже какими-то виртуальными вещами. А остальные не имеют ответа, они присоединятся к той стороне, которая будет выглядеть сильней. Второй момент, относительно поддержки и доверия. Так называемые рейтинги, которые мы публикуем и другие службы публикуют, трактуются как доверие и поддержка. Строго говоря, наш вопрос обычно в этих случаях звучит так: «В какой мере вы одобряете деятельность Путина, Медведева на том посту, который он занимает?» Что стоит за таким одобрением? Понятно, что за 75-процентным одобрением, как у Медведева сегодня, а у Путина даже чуть повыше, стоит большинство. И все же есть некоторые колебания в разных слоях, в особенности они стали проявляться на протяжении последнего, кризисного года, и вот каковы эти колебания. Чаще других свое одобрение деятельности названных лиц на их постах высказывают три социально-демографические группы, которые я бы объединил одним общим признаком: это люди несамостоятельные или ограниченно самостоятельные. Это самые молодые наши респонденты, от 16 до 24 лет, чаще всего это просто учащиеся; это жители села; и, наконец, особенно, когда речь заходит об одобрении Путина, это женская часть населения страны. Первые находят в Путине что-то вроде старшего брата или удачного (непьющего, энергичного и т. п.) отца, что по нынешним временам в России редкость; вторые – аналогичного (опять-таки, непьющего, энергичного и т. д., что тоже нечасто встретишь) мужа, а для сельских жителей это городской человек, поднявшийся до высших этажей власти. Добавлю, что «людьми года» Путина и Медведева на протяжении уже ряда лет называют самые пожилые и малообеспеченные наши респонденты, пенсионеры, чаще – пенсионерки, причем Медведева – жители Москвы, а Путина – сельские жители, вот кто у нас делает сегодня «звезд». При этом преобладающая часть населения России, в отличие от некоторой части продемократической интеллигенции, не видит в Медведеве какого-то решающего отличия от Путина и в этом смысле согласна либо считать их вместе за условное одно лицо (так полагают примерно 50 процентов населения), либо – а это уже три четверти населения – склоняются в тому, что Медведев проводит ту же линию, которую вел и ведет Путин. Характерно, что интерес населения к посланию президента Федеральному собранию или к статье Медведева «Россия, вперед!», прямо скажем, невелик. Интерес к путинской «Прямой линии» по всероссийскому телевидению несколько выше, но и тут о всенародном интересе говорить не приходится: накануне «Прямой линии» собирались ее смотреть по телевизору не более чем 38% российского населения. Иными словами, ничего такого важного всерьез услышать от премьера или от первого лица люди не хотят и не ждут, ни о чем серьезном в настоящем и будущем страны спрашивать первого человека России в кризисный для нее год не собираются.
Перейдем теперь от социальной демографии к тому, что за настроения царят в обществе и какую социальную материю представляет собой то «большинство», которое «одобряет». Тут нужны пояснения. Самое важное: перед нами не собственно доверие, а скорее передоверение инициативы. Для большинства российского населения право на инициативу имеет только тот, кто выше, а в пределе – тот, кто на самом верху. Иначе говоря, это не двусторонний пакт населения и власти о взаимодействии, это пакт об отказе населения от инициативы. И большая часть российского населения от этой инициативы отказывается, по крайней мере, в том, что касается политической сферы – политики, в кавычках и без кавычек. Но точно так же перед нами, в строгом смысле говоря, вовсе не поддержка. Население России не собирается поддерживать Путина или Медведева. Оно в этом отношении делится на три равные части (ссылаюсь на данные нашего опроса в 2008 году, когда Путин уже отбыл два срока). Одна треть считает: Путин уже доказал, что может справляться с проблемами страны, вторая все еще надеется, что он докажет, а третья – не видит ему альтернативы, можно сказать, он – президент безнадежности.
Поэтому я бы меньше всего называл это поддержкой, по-моему, перед нами совершенно другой феномен. Это не доверие и не поддержка, это перенос (во фрейдистском смысле) и отказ от собственной инициативы, от собственной активности. Пусть «они» там делают, что хотят, нас при этом не слишком сильно «доставая». И это очень существенно. Совершенно неожиданные данные мы получаем, когда задаем вопрос «Чувствуете ли вы себя свободным человеком?» 60 процентов населения страны считают себя свободными людьми. Что такое эта «свобода»? В другом нашем вопросе мы спрашиваем, где больше свободы, – в странах, где человеку дают возможность в рамках закона делать то, что он хочет, либо где государство, власть, приглядывая за всем, гарантирует населению не слишком сильный разрыв между верхами и низами, хорошо оплачиваемую работу, социальное обеспечение и так далее. По тому, что уже сказано, легко догадаться о предпочтениях большинства россиян: «свободу» преобладающая часть российского населения отождествляет со справедливостью, а справедливость – с присмотром и опекой государственной власти. Но чтобы при этом власть не вмешивалась в наши дела: она а) не должна доставать (это и есть «свобода»), но от нее б) ждут время от времени знаков внимания, которые воспринимают весьма позитивно, и в таком случае, на этом основании в) люди согласны не требовать от власти ответа за то, что она делает или не делает.
Думаю, вы согласитесь: это не доверие, или, как еще говорят социологи, не институциональное или системное доверие, это, в строгом смысле слова, не социальная поддержка. Тут другое агрегатное состояние социального вещества – песок или пыль, они никого и ничего не могут «поддерживать», они лишь претерпевают, испытывают, выносят те или иные давления извне. Вот некоторые итоги уходящего года: самые сильные чувства, которые окрепли среди людей, окружающих нашего респондента (мы спрашиваем не о его собственных чувствах, а о людях, которые его окружают, какие чувства у них окрепли), главными сегодня являются усталость и безразличие. Для характеристики социальной материи, которая составляет сегодня в России «большинство» – не буду называть его обществом, а назову социумом или социальной материей – я бы употребил прежде всего эти слова, усталость и безразличие. Плюс – в меньшей степени, но это тоже заметно окрепшие за последние годы чувства – отчаяние и растерянность.
Вот такая получается композиция. Во-первых, большинство, о котором я говорю, это люди усталые и безразличные, склонные к отчаянию и растерянности (повторю, речь идет о кризисном годе, но кризис проявляет в данном случае системные черты «материала»). Второе: это люди бедные. По нашим опросам, 15, самое большее – 18% говорят, что материальное положение их семьи хорошее и что они имеют какие-то небольшие, не стратегические, а исключительно тактические сбережения. Это исключительно важная характеристика: мы имеем тут дело с массой людей, не имеющих собственности и статуса, а, значит, в малой степени самостоятельных. Третье – это люди, изолированные, раздробленные и потому практически не влиятельные: от 70 до 80% россиян признают, что не могут влиять на ситуацию у себя на работе, в городе или селе, в стране. Соответственно, это люди незащищенные, 70 наших опрошенных не чувствуют, что защищены законом. Далее, это люди привычные: они не просто привыкли адаптироваться к любой ситуации, то есть, еще раз повторю, к давлению извне, но заведомо ограничивают привычкой и свои собственные действия, и инициативу любых «других», кроме первых лиц, о чем уже говорилось. Таков механизм самоограничения в типах социума, не ориентированных на различия и не ценящих инаковость, поскольку воспринимает различие не как разнообразие, а как неравенство и, тем самым, несправедливость. Привычка здесь – средство коллективного контроля: «Не высовывайся», «Ты что, лучше других?», «Тебе больше всех надо?» и т. п. Таков механизм самоконтроля. Это сдерживающая узда со стороны самого социума вдобавок к внешнему давлению власти, но в определенной корреляции с этим давлением (власть рассчитывает на такой контроль и использует его, однако сейчас нет времени говорить об этом важнейшем механизме подробнее). И последнее: это люди подопечные, привыкшие к опеке и рассчитывающие на опеку. В этом смысле, они внутренне государственники, как бы ни были недовольны властью, сколько бы ни бурчали на нее, – большинство из них могут рассчитывать только на государственную поддержку.
При этом, повторюсь, это люди, которые считают себя свободными. Опять-таки до 60% россиян полагают, что в стране сегодня – демократический порядок, и главный демократ – понятно, кто, то же первое лицо. В этом смысле установки на дифференциацию разных ветвей власти, на независимый суд и так далее не находят поддержки у большинства российского населения. Большинство, напротив, за то, чтобы все ветви власти были объединены под эгидой президента, и за то, чтобы суд находился под контролем исполнительной власти.
Про нашу «особую» демократию не буду слишком много говорить, это должно было быть отдельным предметом, о нем отчасти говорил Лев Гудков. Замечу только, что в данном контексте слово «особый» я бы трактовал, с одной стороны, как «исключительный», экстраординарный, и «исключенный» (из общего порядка), а с другой – в семантическом гнезде таких слов, как «особое положение», «особый отдел», «особист» и так далее. По представлениям большинства населения, власть должна быть тайной, ее не должно быть видно. «Прозрачность власти» – это не язык сегодняшнего большинства в России: власть (на то она и власть!) не должна быть прозрачной. Но, со своей стороны, и большинство населения хочет быть невидимым для власти. Тактика ускользания от нее – это привычная тактика поведения людей, ориентированных на адаптацию к любым условиям. Итак, с одной стороны – непрозрачная власть, с другой стороны – как бы невидимое население. Наверху – власть без ответственности, и это тоже входит в общепринятое понимание власти. Вся полнота власти у Путина (условного Путина, фамилия может быть другой) совершенно не означает, что он будет за что-то отвечать. Именно так оно с точки зрения населения, я уж не говорю о точке зрения самого Путина. А внизу, под этим – одобрение, о котором уже говорилось, но без участия: только не включаться, не втягивайте нас в ваши дела, мы ни во что не хотим вмешиваться. Власть без ответственности, одобрение без участия.
Подытожим. Мне представляется, что нынешняя ситуация, границы ее, ее возможности меняться или во что-то переходить, определяются с одной стороны, тем, насколько власть, нынешняя властвующая группировка, что бы она ни говорила о модернизации, инновации и так далее, продолжает контролировать то, что она называет этим словами, не давая последствиям этой модернизации, этой инновации хоть сколько-нибудь влиять на конфигурацию власти, а скорее всего и на ее персональный состав. Характерно, что, когда мы в специальном исследовании опрашивали так называемые «элиты», мы получали такое их отношение к модернизации: очень хорошо, конечно, нужно модернизировать, но не при нас и не с нашим участием. Это как бы одна граница ситуации. Вторая граница – это терпение и привычка большинства населения, которые также работают ак ингибитор каких бы то ни было изменений. В этом смысле, есть определенное согласие безо всякой договоренности между тем, что делает власть, и тем, как ведет себя большинство населения. И последний пункт, можно сказать, сквозной вопрос сквозной всей нашей конференции и, в частности, этой панели: насколько долго и что будет.
Мне в этой связи хочется ввести еще одно понятие – понятие «плохих состояний». Все знают, в каком состоянии, скажем, московские тротуары и мостовые, о не московских уж не говорю. И что, кто-то верит в то, что они станут существенно лучше в ближайшее время? Кто-то видит такие силы, которые были бы заинтересованы в том, чтобы они были неплохие, наши дороги и тротуары? Скорее, наоборот: то, что они плохие, позволяет их, например, чаще ремонтировать, тем самым давая определенные возможности тем, кто ремонтирует, ну и так далее, продолжите эту аналогию сами. Плохие состояния – это состояния адаптирующихся социумов, социальных устройств, ориентированных на адаптацию, а не на улучшение качества жизни, качества власти, качества дорог и прочего. В этом смысле, у плохих состояний есть только те границы, о которых было сказано. Что дальше произойдет – скорее всего, предсказать невозможно и не дело социолога гадать. Для меня знаковой в этом плане выступает цепочка катастрофических событий последнего времени (именно они, отмечу, стали для россиян главными событиями 2009 года). Возьмем тот же взрыв «Невского экспресса». Можно представить, что произошло бы в Испании, да, собственно, оно и происходило после аналогичных взрывов: полтора миллиона народу на улицах, представители всех социальных и политических сил тем же, король Испании – во главе. Что произошло в наших условиях – кто-нибудь пикнул хотя бы? Было какое-то обсуждение? Может быть, первые лица что-то сказали по этому поводу? Может быть, кто-то взял на себя ответственность? Такая же история с клубом в Перми, и так далее, и так далее. Поэтому мне кажется, что третьей или четвертой границей, замыкающей в квадрат ситуацию, в которой мы уже десять лет живем, является вот это понятие плохих состояний, которые не ориентированы на то, чтобы быть лучше, поскольку таких улучшений ни «внизу», ни «наверху» никто не ждут и не думает в них реально вкладываться, рассчитывать, рисковать и тому подобное. Спасибо.


Владимир Милов: Спасибо, Борис. Но вот все-таки, вы описали ситуацию, на мой взгляд, такого неустойчивого равновесия, и есть, на мой взгляд, как минимум два условия, которые могут привести к тому, что оно будет нарушено.
Пока за последние десять лет мы все-таки не испытывали ситуации перманентного ухудшения жизни или, по крайней мере, стагнации в плане улучшения благосостояния, которое было бы еще связано с перераспределением доходов от одних групп к другим. Мы говорили об этом в какую-то из предыдущих сессий, о том, что, скажем, у нас, действительно, довольно сильно растут доходы пенсионеров, притом, что реальные зарплаты бюджетников сокращаются. Вот вам конфликт номер один.
Конфликт номер два состоит в том, что при отсутствии решительных шагов по пенсионной реформе, возможности для дальнейшего вот такого кавалерийского повышения пенсий, как в этом году было сделано, они будут исчерпаны уже в самое ближайшее время.
Ну, и вторая история, которая может, мне кажется, повлиять на нарушение этого равновесия, это все-таки, если реагируя на какой-то рост возможного недовольства, режим станет более репрессивным и затронет уже более широкие группы людей, их частную жизнь.
Я думаю, что это два условия, которые могут вот это уравнение довольно сильно поменять.
Евгений Шлемович, у нас ваш доклад тут заявлен как «Характер кадрового выбора», это более внутренняя такая история из сферы анализа действующего режима. Но, возможно, вы захотите и шире выступить. Надеюсь на это.

Евгений ГОНТМАХЕР, доктор экономических наук, руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН
ХАРАКТЕР КАДРОВОГО ПОДБОРА: МЕТОДЫ, СТИЛИ И РЕЗУЛЬТАТЫ

Персоналистский режим в наших конкретных российских условиях опирается на вполне конкретных людей, и, естественно, очень сильно зависит от того, кто эти люди и какие мотивы ими двигают. Что я определяю в качестве кадровой базы, на которую опирается нынешний режим? Это три большие части. Прежде всего, конечно, исполнительная власть до определенного уровня (без мелких чиновников), это, конечно, часть бизнеса, причем не только крупного, но и среднего потому что кадровый базис режима есть не только на федеральном уровне, но и в каждом регионе. Эта схема иногда мультиплицируется вплоть до муниципальных районов. Наконец, третья часть – это, конечно, депутатский корпус, то есть те, кого мы с вами вроде бы выбираем.
Первый вопрос – чем эти все люди объединены? Сказать просто, что это некоторый кадровый базис – недостаточно. Эти люди объединены очень простой вещью – теми финансовыми потоками, которые приходят помимо официальной экономики. Здесь не должно быть никаких иллюзий, что это якобы политическая группировка, которая объединена какими-то идеями типа "консерватизма". Нет, здесь есть вполне конкретные финансово-экономические интересы, и это как раз признак принадлежности к кадровому базису этого режима. Здесь мы встречаемся с ситуацией, когда поскребешь какого-нибудь чиновника, и достаточно высокопоставленного в том числе, и ты увидишь, что он в то же время является предпринимателем, а в некоторых регионах и криминальным авторитетом.
Любая эффективная система управления такого бы не потерпела, но у нас не то чтобы ничего не делается, чтобы разорвать эту порочную систему, у нас, начиная со второй половины 90-х годов, эта ситуация все более и более усугубляется. Формы, по которым происходит распределение этого пирога – а это уже не десятки, а сотни миллиардов долларов, – самые разнообразные: начиная от чистого присвоения с переводом денег на счета и в России и за границей на всяких подставных лиц, подставные фирмы, покупки недвижимости и кончая, на самом низовом уровне, предоставлением мелких номенклатурных преимуществ. Например, у меня ребенок может поступить фактически без конкурса, бесплатно, в престижный институт, так как я депутат и со мной договорились, чтобы я себя соответствующим образом вел. Или жену мою устраивают на хорошую работу и я получаю, как у нас в некоторых декларациях о доходах было скромные деньги, а зато жена – раз в сто побольше.
По моим оценкам, в этой новой "номенклатуре" примерно миллион человек (без членов семьи). Это те, кто активно участвует в той или иной форме в условиях фактически круговой поруки в распиле значительной, возможно, даже большей части нашего общественного пирога, по сравнению с которой бывший стабилизационный фонд – это, в общем, копейки.
Понятно, что эта "новая номенклатура" нуждается в стабильности – и именно этот лозунг был еще недавно очень популярен у нашей пропагандистской машины.
Конечно, происхождение такого рода кадрового базиса отнести просто к Владимиру Владимировичу нельзя. Путинизм развил его до достаточно больших высот, но основы все-таки лежат в конце девяностых годов, когда Президентом был Борис Николаевич. Сначала были очень своеобразные выборы 1996 года, затем – специфические отношения с рядом олигархов, соответствующая кадровая политика, на базе которой Путин и те люди, кто пришли с ним, могли спокойно, без всяких институциональных изменений, это просто наращивать. Тем более что в начале 2000-х пошли колоссальные нефтегазовые деньги, которые нужно было срочно оприходовать.
Естественно, что вход в эту достаточно узкий слой фактически конкурсный. Если до середины 90-х правящая элита фактически формировалась либо случайно, либо принципам, которые напоминали ростки демократии, каких-то публичных процедур, то сейчас попадание в этот круг чем дальше, тем более сложен. Потому что количество номенклатурных мест ограничено – ведь хоть к дележке предлагаются достаточно большие деньги, но никто не хочет делиться, никто не хочет допускать лишних людей. Допускаются только те, кто попадает на освободившиеся ниши, которые в силу каких-то причин появляются в этой закрытой корпорации, либо появляются новые какие-то функции, которые необходимо для этой корпорации выполнять. Из-за этого, конечно, мы имеем, особенно в последние годы, застой кадров. Это уже нечто похожее на брежневские времена, когда один и тот же человек, несмотря на то, что профессионально себя не оправдывает, и все это понимают, всё равно остается на плаву. Да, его могут формально переместить с одного министерского поста на другой министерский пост или на какой-то очень выгодный пост в "своем" бизнесе, но, тем не менее, он из этого круга не выпадает, потому что он знает, как профессионально выполнять функцию по разделке "корпоративного" пирога.
Такого рода качество нашей управленческой элиты уже применимо часто до уровня муниципальных районов. Естественно, что такая ситуация входит в противоречие с долгосрочными интересами развития России как современной страны. Та же самая модернизация, о которой сейчас говорят, этому кругу не нужна, несмотря на то, что, возможно, какие-то потоки стали меньше, например, из-за падения цен на экспортируемое сырье. Но, кстати говоря, настроения, которые сейчас очень любят пропагандировать, что мы уже выходим из кризиса, снова связаны с тем, что чуть-чуть поднялись цены на нефть – было 40, стало 70-80 долларов за баррель – и снова прежние механизмы перераспределения стали работать. И у этой элиты появилось ощущение того, что все нормально, худшее пережили, и ситуация будет дальше развиваться под их контролем.
Можно много говорить о том, как подбираются люди в этот избранный круг. Конечно, пародии на конкурсность, которые у нас практикуют некоторые наши продвинутые, в кавычках, министерства – это имитация, как и многое из того, что у нас есть. Хотя конкурсность на самом деле есть, но она очень специфическая. Она негласная, и даже то, что на должность губернатора предлагается три-четыре кандидата от имени «Единой России», понятно, что вопрос о том, кто будет губернатором решается по неведомым для общества соображениям, но, как можно догадаться, как раз в связи с упомянутыми выше финансовыми потоками и исходя прежде всего из необходимости сохранения в этой сфере статус-кво. Поэтому одна из черт формирования и существования этого кадрового базиса – господство неформальных договоренностей, взаимодействия, как у нас любят, по понятиям. Тем самым это в каком-то смысле напоминает то, что мы имеем в криминальном сообществе. Ведь недаром значительная часть этой элиты срослась с этим сообществом, которым управляют авторитеты по неписанным, но жестко исполняемым правилам, например, в отношении отступников. Михаил Борисович Ходорковский – человек, который не захотел играть в эту игру, в которую ему было, насколько я понимаю, предложено участвовать. «ЮКОС» – нефтяная компания, которая имела достаточно большие доходы. Он не захотел этого делать, и мы видим его судьбу. Кстати, не только он один, вспомним о Гуцериеве, Чичваркине и целом ряде других, более мелких предпринимателей, возьмите любой регион и вы это увидите в миниатюре.
Что дальше? Должен сказать, что эта когорта, с моей точки зрения, достаточно сильна, потому что, несмотря на экономический кризис, она располагает действительно очень большим количеством денег, причем теми деньгами, которые она готова потратить на смягчение конфликтных ситуаций, начиная от недовольных групп в больших городах и кончая конкретными людьми, которые пытаются идти так или иначе против режима, но им предлагаются всевозможные сделки.
Но в этой прочности я вижу два изъяна, которые ее могут взорвать. Первое – это, конечно, экономическая ситуация – в России кризис только начинается. Если мы сейчас не заменим нашу отсталую экономику на экономику современного типа, то нам грозит медленная катастрофа, которая закончится крахом и мы в лучшем случае будем страной даже не второго, третьего, а десятого порядка в мире. Кроме как реально модернизироваться у нас просто другого выхода нет, если мы действительно хотим остаться на плаву, и в этом смысле, часть нынешней элиты, возможно, меньшая часть, наверное это понимает. У этих людей, видимо, существует внутренняя борьба между тем, как хорошо сидеть и получать некие преференции и спокойно продолжать свое существование может быть еще несколько лет, но это закончится очень плохо в буквальном смысле этого понятия. Хочу привести слова Егора Гайдара, который, отвечая на вопрос: "Способен ли режим измениться?" сказал: "Если бы цена на нефть была 145 долларов за баррель, как в июле прошлого года, я бы сказал, что не способен. А когда Резервного фонда хватает максимум на полтора года при нынешнем развитии событий ? кому охота, чтобы его повесили, как последнего афганского лидера коммунистического режима (Мухаммед Наджибулла был казнен талибами в 1996 году. ? Е. Г.)? Или кому охота бежать за границу, чтобы потом его обязательно и выдали еще?"
Какая-то часть элиты это может понять и может проявить свое недовольство, которое может, теоретически говоря, нарушить внутреннее равновесие нынешнего режима.
Второе – социальный фактор. Да, конечно, его нельзя преувеличивать активность нашего населения. Но если ситуация будет ухудшаться, а она будет ухудшаться, а для массированных вливаний денег уже не будет, то вполне возможна ситуация, когда люди станут сильно недовольны тем, что какие-то элементарные вещи, к которым они уже привыкли, могут стать недоступными. Даже сейчас власть стала очень нервно реагировать на даже какие-то намеки на открытое общественное недовольство. Вспомним недавнюю ситуацию с попыткой повышения транспортного налога. Или история Петербурге с Охта-центром.
Таким образом, давление снизу плюс некий раскол нынешней элиты могут в обозримой перспективе могут создать кризисную, возможно даже предреволюционную ситуацию. Не дай Бог, конечно, революция, не дай Бог какие-то внесистемные пертурбации, которые могут затем случиться, но, к сожалению, мы на это имеем очень большой шанс. Хотя, к счастью, пока не стопроцентный.


Владимир Милов: Знаете, вот, извините, я буквально одной фразой хотел бы развить эту тему по кадровой базе. Мне кажется, здесь очень важен клановый момент, связанный с происхождением основных действующих лиц правящего клана.
Когда-то они все состояли в чем-то похожем на кооператив «Озеро». Мне кажется, их проблема связана с некоторым кадровым голодом, потому что, как только они начинают выходить за рамки этого старого круга, который, естественно, ограничен, и делать такие не-питерские кадровые назначения, это в большинстве случаев получается, на мой взгляд, неудачным. Можно вспомнить и губернатора Колесова в Амурской области, и иркутских губернаторов Тишанина и Есиповского, я не думаю, что как очень удачный опыт можно расценивать назначение Артякова в Cамаре, думаю, что будут большие проблемы с Мишариным в Екатеринбурге, и кстати, не случайно, что это назначение таким тяжелым было и долго рождалось. Ну, и на федеральном уровне, я думаю, можно вспоминать разные примеры, Нургалиева, там, и так далее. Я думаю, кстати, что фактор кадровый, и не потому, что питерские эффективнее, а потому что они имеют доступ к некоторой клановой инфраструктуре и картбланшу для действий, которого не имеют те представители истеблишмента, которые не состояли в кооперативе «Озеро», я думаю, это фактор слабости.
Я надеюсь, что Александр Кынев разовьет, может быть, эту мысль. Здесь, в программе написано про «партии как институт», да, тема вашего выступления. Я не знаю, мне, хотелось бы, честно говоря, услышать ответ, это все-таки институт или скорее субститут, апеллируя к логике выступлений в первой сессии. Я буду рад, если вы разовьете, мысль еще за рамки только развития партийной системы. Спасибо.


Александр КЫНЕВ, руководитель региональных программ Фонда развития информационной политики
СОВРЕМЕННЫЕ ПАРТИИ КАК ИНСТИТУТ

Коллеги, всем добрый день. Поскольку вопрос поставлен первоначально: «партии как институт», поэтому правильно все-таки обозначить некоторые принципиальные позиции с точки зрения того, чем являются и чем не являются в России структуры, называемые партиями. После этой констатации – обратить внимание, что мы имеем сегодня, с точки зрения логики власти по отношению к самим партиям, а также с точки зрения действий самих партий и с точки зрения действий на это все население. То есть я думаю, что по такой схеме примерно я постараюсь изложить базовые позиции.
Ну, во-первых, главное, с чего стоит начать, невзирая на то, что с 2003 года примерно у нас идет процесс тотальной принудительной партизации всего и вся, то есть вводится в принудительном порядке сначала смешанная, потом полностью пропорциональная система на региональных выборах, сейчас на муниципальных, причем на выборах осени 2009 года эта система уже дошла до сельсоветов. У нас есть такой регион, скажем, как Ингушетия, где даже сельсоветы все до одного избраны только по партийным спискам, есть Клинский район Московской области, где все сельсоветы избраны только по партспискам, есть первое абсолютно партийное село Хомутинино на Урале, есть территории, где используются нормы закона о местном самоуправлении, позволяющие «трижды не избирать» населением главу. То есть, что имеется в виду? Вначале жители не избирают персонально свой местный совет поселения, как это происходит в Клинском районе, когда он избирается только по партийным спискам, потом они не избирают районный совет, который избирается путем делегирования сельсоветами представителей в районный совет, то есть сельсовет, избранный по партспискам, делегирует по одному человеку в районный совет плюс глава администрации поселения туда входит, таким образом райсовет который уже дважды не избран с участием большинства граждан, а потом этот сформированный без участия беспартийного большинства населения районный совет избирает из своего состава главу администрации. Вот, значит, возникает замечательная схема, которая уже ползет по стране. Только что такую же схему ввели в Вольском районе Саратовской области. Она совершенно замечательная, то есть «чужие» для власти люди будут отсеяны как минимум на трех рубежах обороны, значит, задолго до того, как дело будет завершаться распределением властного портфеля, который реально контролирует какие-то финансовые потоки.
Главной же ошибкой большинства как российских, ну и зарубежных в первую очередь исследователей является то, что они вот всю эту нашу практику пытаются анализировать исходя из формальных названий, формальных вывесок. К сожалению, мы живем в стране тотального контрафакта. Это контрафакт не только вещевой, но это контрафакт и институциональный, потому что формальные вывески, в том числе и вывески институтов, вешаются на то, что к этим институтам в цивилизованных странах не имеет вообще никакого отношения. То, что у нас называется партиями, это никакие не партии, это некие организации с печатью, имеющие лицензию от власти на процесс выдвижения кандидатов. Причем, в течение последних восьми лет происходила монополизация этого рынка, когда постоянно принимались поправки, уничтожающие мелких игроков и мелкие структуры, потом средние, в итоге оставившие только несколько таких структур, которые претендуют на монополизм и которых пытаются нормативным путем привязать к неким, неизвестно, по каким признакам отобранным, электоральным нишам, как кажется неким людям, которые управляют нашей политической реальностью. Эксперты пытаются отмечать это несоответствие, критикуют его, то есть пытаются обратить внимание, что, собственно говоря, что вы делаете? Вывеска-то совсем другая, этикетка на товаре не имеет к нему никакого отношения? – в качестве самозащиты эта критика рождает попытку обозначить это несоответствие названия и содержания выработкой собственных понятий, чему самый яркий пример – понятие «суверенной демократии». Что это вот не та демократия, это какая-то наша, особая, которой больше нигде нет, но все-таки демократия. А что же происходит на самом деле? На самом деле выборы, в первую очередь, конечно, на региональном и на местном уровне, поскольку основной массив выборов проходит сегодня именно там, это, конечно, никакая не борьба партий, а это борьба местных элит, личностей, клиентел, бизнес-кланов, финансово-промышленных групп – как угодно можно это называть, которые выстраивают свои взаимоотношения с так называемыми партиями так же, как выстраивают взаимоотношения потребители услуг на любом другом рынке. Это встреча спроса и предложения. Есть наиболее привлекательная торговая марка, с которой желательно договориться на максимальных условиях, но поскольку ее хотят купить все, то туда большая конкуренция и большие входные условия – это партия «Единая Россия». У кого денег поменьше, ресурсов поменьше – значит, выбирают из остальных по нисходящей. Эта нисходящая связана со спецификой конкретного региона, с его электоральной историей, ну, и с массой других, зачастую личных, обстоятельств. Часто происходит так: скажем, на одних выборах договорились с одними, потом поругались, заново договариваться не хотим, к примеру потому что они считают, что чтобы выдвигать нас снова, мы должны им больше денег, чем четыре года назад, сегодня мы будем выдвигаться не от СПС, а от КПРФ, к примеру, допустим. Или сегодня скажем, будем выдвигаться не от СПС, а от ЛДПР. Или не от «Справедливой России», а от партии «Патриоты России», и так далее. У нас каждый электоральный цикл по регионам происходит массовая миграция кандидатов между политическими партиями, таких примеров огромное количество, причем самых экзотических. Скажем, два депутата Госсовета Республики Коми от ЛДПР, действующие, в свое время баллотировались в Госдуму по списку СПС. Что общего между СПС и ЛДПР – да печать! Дающая право баллотироваться. Все остальное не имеет абсолютно никакого значения. Один из лидеров ЛДПР Кемеровской области – бывший второй секретарь до недавнего времени Кемеровского обкома КПРФ. Ну, что общего между КПРФ и ЛДПР? Или возьмем Свердловскую область. Кто сегодня лидеры региональной организации КПРФ? Бывший лидер региональной партии пенсионеров Артюх, бывший член «Единой России» Альшевских и бывший председатель региональной организации партии «Народная Воля» Перский. Вот эта тройка сегодня доминирует в КПРФ», а недавно туда к ним поставили внешнего, так сказать, управляющего, депутата Госдумы от КПРФ господина Багарякова, который в Госдуму баллотировался по списку СПС четыре года назад. Вот это и есть наша региональная политика сегодня самым замечательным образом. Я очень люблю пример Бурятии, потому что он очень яркий. Там есть такая бизнес-группа братьев Матхановых, которые контролируют компанию «Байкал-Фарм». За этим названием медицинским стоит производство ликеро-водочной продукции. Это крупнейшая компания не только в Республике Бурятии, но поставляет продукцию и на соседние замечательные регионы типа Иркутской области. Так вот, руководят ею братья – Иринчей и Владимир. Иринчей является руководителем региональной партии «Справедливая Россия» и лидером ее фракции в Народном хурале, а его бизнес-партнер и брат – депутат Госдумы по списку партии «Единая Россия». Подчеркиваю, они не просто братья, у них бизнес общий, занимая руководящие посты на одном предприятии. Поэтому, какие тут могут быть противоречия? Да, мы понимаем, что это просто бизнес. Смогли на этих выборах договориться так, а на этих выборах смогли договориться так. Причем, когда выборы шли, они были одновременно в конкурирующих списках: и «Единая Россия» в Бурятии боролась со «Справедливой Россией», вполне серьезно. Там даже задерживали каких-то агитаторов, и так далее. Борьба нанайских мальчиков в чистом виде. Зачем все это надо? Выглядит это комично, особенно для тех, кто занимается всем этим с точки зрения постоянной, такой ежедневной аналитики. Иногда это происходит по принципу тех примеров, что я обозначил, когда самые шустрые, самые предприимчивые умудряются положить яйца во все корзины сразу, и таких довольно много, и региональная администрация в том числе, хотя есть общая установка – все ресурсы концентрировать на «Единой России», все равно каждый хочет перестраховываться, поэтому пытается внедрять своих людей во все списки, какие остались, а их осталось немного. Так же себя ведут бизнес-группы, так же себя ведут ФПГ, так же себя ведут региональные харизматики, которые своих сторонников пытаются внедрить везде, куда они внедрятся. Но, тем не менее, согласовать в списки власти интересы разных групп не всегда получается, иногда возникают конфликты: бизнес-конфликт, личный конфликт и т.д., это я веду к тому, что когда часть оппозиционных элит с ресурсами концентрируется в списке какой-то партии, тогда мы наблюдаем жесткую борьбу, как это происходило в Ставропольском крае, в Республике Тыва, в ряде других регионов. Ну, сценарии бывают разные, регионы разные.
Значит, картина вот такая имитационная во многом и зачем все это, собственно говоря, нужно? Неужели те, кто все это строит, не понимают, что это потемкинские деревни? Анализируя, почему мы все это имеем, почему это происходит, на мой взгляд, можно обозначить несколько базовых причин. Причина, ну, для самих партий понятна. Наши партии еще в 90-е годы активно бились и боролись за внедрение партсписков на выборах разного уровня, поскольку понимали, что без принудительного введения этого института их политический вес в регионах в общем-то близок к нулю, поскольку партии по данным всех опросов в течение двадцати лет, ну, пусть восемнадцати, пользуются устойчиво низкой поддержкой в обществе, конкурируя по степени ее минимальности только с профсоюзами. Ну, здесь вот присутствуют социологии и, думаю, подтвердят, что я не вру. Соответственно, в условиях нормальной прямой конкуренции, как правило, партийные кандидаты конкурировали в конце 90-х, начале 2000-х годов с беспартийными и им проигрывали, поскольку люди всегда голосовали и голосуют за личности, система власти была и есть персонифицированной, и на национальном, и на региональном уровне. Каждый регион – это маленькая такая Россия в миниатюре, где есть губернатор, и все решают, конечно, личные взаимоотношения, а никакие не институциональные. И каждый город такой же, и так далее. Значит, соответственно, понятно, что сами партии были заинтересованы в том, чтобы принудить местные элиты к ним идти. Сами они (элиты) добровольно в такой системе никакой внутренней логики к ним идти не имели. Это логика партий, и они за это боролись. Но власть на эту логику не обращала никакого внимания до поры, до времени. Почему же стала обращать? Почему произошла эта реформа 2001-2002 годов, когда приняли закон о партиях одновременно, который запретил региональные партии, который постановил провести перерегистрацию всех структур, имеющих право участвовать в выборах, и потом этот закон был ужесточен в пять раз, для чего все это было нужно самой власти, почему она на это пошла? Дело в том, что та избирательно-партийная реформа 2000-х годов стала общим элементом политики федерального центра и в других областях тоже, это ее частный случай. Это политика выстраивания всевозможных вертикалей, разных, которая начиналась от силовых структур, которая начиналась с прокуратуры, с милиции и затронула абсолютно все ведомства – Росприроднадзор, Ростехнадзор, Федеральную антимонопольную службу и так далее по списку, это корпоративные вертикали, и дополнялось все это вертикалями партийными. То есть, смысл выстраивания этих больших вертикалей, которые затронули, в том числе, и партии – сокращение политического и финансового влияния региональных элит, минимизация их возможности влиять как на федеральный центр, так и на положение самих регионов в том числе. Таким образом, через формальное удовлетворение просьб той же общественности, тех же партий, создана довольно простая и примитивная по своей внутренней логике структура, когда одними механизмами, законом о партиях, создается схема, позволяющая государству контролировать партии, причем, чем дальше, тем жестче. Можно, во-первых, ликвидировать любую партию, которая существует, можно ликвидировать и разогнать любое региональное отделение, как минимум, можно добиться смены руководства любой партии, если оно перестает выполнять некие негласные договоренности. Вспомните партию пенсионеров, партию «Родина», историю выборов руководства Демпартии России, вспомните два съезда КПРФ 2004 года. Минюст решал, какой съезд настоящий. Геннадий Андреевич, это он прекрасно помнит, знает наверное и понимает, собственно говоря, почему он остался председателем партии, а не Семигин пришел к власти. Благодаря же закону о выборах, который вводит эту пропорциональную систему снизу доверху, получается, что этим самым усиливается контроль партийной бюрократии над избираемыми депутатами. Получается простая двухходовка – государственный чиновник контролирует партийного, партийный чиновник контролирует депутата. То есть схема имеет цель очень простую – косвенный контроль над депутатским корпусом снизу доверху. Есть смысл у этого контроля, или нет, учитывая, что представители органов власти достаточно бесправны и власть не формируют - большой вопрос. Мы видим особенности стиля 2000-х годов, который сегодня продолжается в его основных элементах и заключается в том, что на всякий пожарный случай нужно контролировать все потенциальные площадки, на которых может вызреть какая-то несанкционированная активность и которые могут послужить неким ружьем, которое завтра выстрелит. Поэтому я думаю, что представители органов власти в такой системе контролируются не потому, что они представляют какую-то угрозу, а потому, чтобы они, на всякий случай, такой угрозы не представляли завтра. Видимо, это политика многократной перестраховки, когда независимых площадок быть не должно вообще.
К чему это все ведет? Значит, как я уже сказал, количество, этот рынок партийный максимально монополизировался сегодня, этих партий всего семь, которые существуют. Причем, правила регистрации являются настолько жесткими, что порой даже проекты, которые получили согласие в вышестоящих кабинетах, не могут быть реализованы, поскольку требуется в режиме ручного управления обеспечивать им регистрацию, хотя, казалось бы, они одобрены в Кремле. Мы можем вспомнить пример той же ВКП(б), созданной в 2004 году, которая получила регистрацию в Минюсте, но не смогла получить регистрацию в установленные сроки половины региональных отделений, потому что до местных инстанций сигнал из Москвы вероятно не дошел. Можно вспомнить, как с дикими проблемами регистрировались региональные отделения партии «Правое дело», хотя это тоже кремлевский проект. В каждом конкретном случае нужно звонить конкретному чиновнику в районный отдел юстиции и давать разрешение, что зарегистрировать можно. При такой системе даже санкционированные проекты зачастую не могут быть реализованы. То есть система контроля доведена до полного, совершенного абсурда. К чему это ведет? Во-первых, понятно, что при такой системе, конечно, никакой внутренней логики у партий, поскольку они не партии по своей природе, ориентироваться на граждан, просто нет. Еще тогда, когда эта система не была доведена до своей логической абсурдности, какую мы имеем сегодня, она и тогда, конечно, уже была во многом, мягко выражаясь, не очень адекватной, но сам факт наличия большого количества партий позволял тем же местным элитам, тем же кандидатам баллотироваться с большей степенью свободы, искать потенциальных партнеров на тех же выборах. Условно говоря, когда партий сорок, а не семь, гораздо больше возможностей, что кандидат выберет партию по вкусу и взглядам, а не от безысходности. То есть, что произошло – схлопывание этого партийного поля. Монополизация привела к тому, что идти стало просто не к кому. В результате весь поток людей с амбициями, с потребностями баллотироваться в местные, там, региональные советы, в Госдуму, хлынул в те оставшиеся, разрешенные политические структуры. В результате, там и так-то было с внутренним ценностным единством не очень благополучно по причине того, что сама по себе система отсутствия парламентаризма не создает формальных условий для развития партий, но в условиях, когда в них стали в огромном количестве идти люди с единственной целью баллотироваться, причем на всех уровнях, даже это небольшое единство стало размываться. И вот эта система, когда под каждые выборы к тебе, местному руководителю некой партии, который, как правило, какой-нибудь интеллигент, учитель, преподаватель вуза, человек небогатый, но с печатью, приходит бизнесмен, которому нужно баллотироваться, я вас уверяю, что встреча спроса и предложения рано или поздно ожидает вполне определенный результат, схема рождает вполне коррупционные последствия. Все партии, абсолютно все, при такой схеме, даже сохраняя какие-то остатки своих идеологических ядер, постепенно начинают терять собственную идентификацию, начинают все больше и больше походить друг на друга. В максимальной степени от этого потока людей, которые идут с единственной целью баллотироваться, не имея никакой внутренней идеологической привязанности, страдает, конечно, власть, но страдают все. Если мы посмотрим, проанализируем состав списков на региональных выборах, мы увидим, как меняется состав среднего регионального кандидата на выборах. Кто сегодня средний региональный кандидат от КПРФ? Региональный предприниматель около 40 лет, занимающийся строительным или торговым бизнесом. Что такое сегодня средний региональный кандидат партии «Справедливая Россия»? Примерно то же самое. И так по всем остальным партиям. То есть партии утрачивают последние остатки внутренней самоидентификации.
Второе, что происходит. Казалось бы, все равно, они, конкурируя на выборах, должны бороться за некий электорат. Что происходит здесь? Поскольку принудительным путем партии оставлены по принципу – одна партия на некую произвольно определяемую электоральную нишу, партия считает, ага! – раз нам сказали, что мы – партия левая, и у нас в этой нише конкурентов нет, так что, избирателю все равно деваться некуда, вот те люди, для которых эти ценности важны, за нас и так проголосуют. Вот мы ритуально провозгласим справедливость, про справедливость что-нибудь скажем, про национализацию, про что-нибудь еще, все, люди придут, проголосуют, все равно, делать больше нечего. То есть полностью отменен такой элемент, как внутривидовая конкуренция. При этом как работает эволюция, в том числе и в политике? Внутривидовой отбор гораздо более важен, чем межвидовой. Когда конкуренции нет, тогда нет никакой логики ориентироваться, никакой цели, никакой потребности ориентироваться на ту группу избирателей, которую ты представляешь, ты перестаешь на практике делать какие бы то ни было шаги, с этой группой реально связанные. Обратите внимание на результаты последнего года, казалось бы, кризис, казалось бы, рост недовольства. Ситуация, которая должна работать в регионах на политическую оппозицию. В подавляющем большинстве – такое ощущение, как будто избирательных кампаний нет вообще. Парадокс - партий стало меньше, казалось бы, они стали монополистами, им вроде бы и легче стало работать, а они вообще перестают что бы то ни было делать. Полностью атрофируется какая-либо внутренняя потребность вообще заниматься какой бы то ни было агитацией. Они знают, что и так свое получат. Они уже сходили к губернатору, он им пообещал 12 процентов, можно ехать на дачу. Так сегодня, к сожалению, проходят выборы в подавляющем большинстве регионов. То есть процесс выборов превращается, с одной стороны, в составление списка, попыткой соблюсти баланс между спонсорами и теми, кто может получить личные голоса, и хождением в региональную администрацию, чтобы в списке не оказалось запрещенных кандидатов. Вот, в основном, сегодня то что происходит… Да, есть еще третий элемент: нужно вовремя согласовать с Москвой и в случае каких-то механизмов успеть поделиться, чтобы не зарубили, не дай Бог, региональный список, как иногда случается в регионах, когда обиженные едут в Москву, встречаются с лидером партии, он отменяет выдвижение, выдвигает других. У нас есть две партии, которые это очень любят. Я их называть не буду, я думаю, все понимают, о каких партиях идет речь, где наиболее часто разгоняют организаторов и составляют новые списки. Конечно, в ряде случаев, подчеркиваю, в ряде случаев те группы, которые приходят в партии, оказываются действительно более активными, не полагаются на вот эту заранее им обещанную электоральную нишу, на обещанный в администрации процент, и что-то серьезно делают. Но это происходит тогда, когда в партию приходят не просто люди, для которых это бизнес, не те, кого пристроила администрация, а когда туда приходят те, кто туда пришел именно из-за конфликта и в борьбе за свое выживание, вот тогда – да, тогда мы видим реальные успехи оппозиции. Если на этом общем фоне аморфных партий вдруг на региональных выборах какая-то одна, за которой стоит более или менее дееспособная группа, начинает вести некую реальную борьбу, в этих условиях в этом регионе эта партия выстреливает, и мы увидим ее всплеск. Скажем, на выборах весной, допустим, ЛДПР провела очень активную кампанию в Ненецком округе и заняла второе место, обойдя коммунистов. «Справедливая Россия» провела удивительно активную кампанию в Архангельске и получила существенный электоральный прирост, и так далее. В таких условиях, подчеркиваю, протестный электорат похож на сообщающиеся сосуды. Когда партии ничего не делают, избиратель во многом голосует исходя из некой электоральной памяти о том, что партии делали вчера, исходя из неких виртуальных представлений о том, что они говорят сегодня на федеральном уровне. Изменения происходят тогда, когда на месте появляется некий конкретный человек или местная группа, которые готовы вложить в это серьезные ресурсы, и действительно начинают что-то делать. Вот так сегодня проходят наши выборы на региональном и на местном уровне.
Как эта система будет эволюционировать дальше, и как на это все реагирует население? Ну, на мой взгляд, шансы на то, что она будет такой же и дальше и не будет никаких позитивных изменений, достаточно велики, но если мы посмотрим на опыт других стран, то мы увидим, что страны Латинской Америки, многие из которых приобрели независимость в начале XIX века и скоро отметят двухсотлетие своих избирательных систем, до сих пор не имеют устойчивых систем политических партий. Система персонифицированной власти, слабых парламентов и политики, которая является производной от борьбы финансово-экономических групп, ведет к тому, что все это идет по постоянному кругу – да, после некоторой стабилизации приходит к власти какой-нибудь более левый после более правого, потом путч, все запретили, и все словно с нуля, в итоге именно система сильных партий в некоторых странах так и не сформировалась, а доминируют личности и бизнес-группы. Пришел Чавес в Венесуэле и где её прежняя политсистема и её партии??? А Венесуэла независима уже почти 200 лет. Может быть, что и у нас будет тот же самый круг, та же самая история движения по кругу.
Что делает общество? Из того, что позитивно на этом фоне, пожалуй, я бы отметил только одно. Поскольку партии, превращаясь зачастую, в большинстве случаев, в окуколившиеся структуры, которым никто, кроме спонсоров, самих себя и власти, не нужен, все равно есть граждане, есть некие активные люди на местах, из тех, кто чего-то хочет, и которых в партии не берут, либо они сами туда идти не хотят, начинает худо-бедно, не везде, но в ряде случаев происходить некая самоорганизация. Иногда она приобретает характер квазипартийных образований внутри той же «Единой России», когда возникают некие общественные структуры, допустим, движение «Омская инициатива» внутри «Единой России» в Омске, допустим, там, бывший блок сторонников Николаева во Владивостоке, иногда это чистый пиар – например, в городе Курган, у господина Богомолова, внутри «Единой России» есть движение «Наш город», которое перед этим было движением «Весна». Посмотрите на кампанию, которая прошла осенью. В целом ряде регионов главным элементом избирательных кампаний была не активность партий, а была активность того, что можно называть институтами гражданского общества. Главную кампанию в Москве вели не политические партии, вроде «Единой России», а не зарегистрировавшее ни одного кандидата движение «Солидарность», которого вообще не было в бюллетенях. В городе Архангельске главными событиями осенней кампании были акции протеста медиков, которые вообще не были связаны ни с одной из политической партией. В городе Кургане на выборах в городскую думу главным оппонентом власти была не какая-то политическая партия, а профсоюз «Защита», выставивший кандидатов по округам в качестве самовыдвиженцев. У них было 9 человек, к концу кампании – 18, потому что в ходе кампании к ним примкнули другие независимые кандидаты по этим округам. То есть по целому ряду территорий происходит некая самоорганизация либо внутри так называемых партий под некими такими «бренд в бренде», как это происходит в Омске, либо это происходит помимо них, в виде таких образований, как в Архангельске, как во Владивостоке, или как, допустим, та же «Солидарность» в Москве.
Я говорил достаточно долго, так что я думаю, что этого достаточно, могу закончить небольшой такой рекламой. Вот, вчера только вышла вот такая вот книжка – «Выборы парламентов российских регионов», которая является такой своеобразной энциклопедией того, как за эти последние шесть лет проходили выборы в регионах. Здесь есть часть, которая достаточно подробно, по пунктам, излагает ситуацию в целом по России, есть портреты по каждому региону по отдельности. На следующей неделе будет презентация в московском центре «Карнеги», она распространяется бесплатно, она будет на сайте «Панорама», которая ее выпустила, она будет доступна в электронном виде, то есть любой желающий может все этим воспользоваться. Желающие могут, кто в Москве, могут получить книгу либо в центре «Панорама», либо в офисе ассоциации «Голос», где находится часть тиража.

 

Владимир Милов: Спасибо. Георгий, резюмируйте. Давайте.


Резюме:
Георгий Сатаров «Ресурсы и запас прочности режима»

Георгий Сатаров: Я должен предупредить, что я подавлен свалившейся на меня ответственностью. Потому что передо мной, представьте себе, довольно трудная задача. С одной стороны, я, конечно же, заранее готовился, тем более что с некоторыми текстами и соображениями, естественно, заранее был знаком. С другой стороны, я услышал здесь много интересного, вплоть до многих соображений, которые дополняли целостность той конструкции, которую я хочу предложить вам.
В соответствии с той логикой рассуждения о режиме, которая здесь развивалась во времени, я начну с того отличия, которое, на мой взгляд, принципиально отличает путинский режим от режима предшествующего – не ельцинского, естественно, поскольку он ельцинский отрицает, – а от советского, но не только, и других тоталитарных режимов. За небольшими исключениями, главная стратегия, а я подчеркиваю, стратегия – это не план, как сейчас часто величественно называют любые идиотские планы, а стратегия – это метод, вообще-то. Так вот, базовая стратегия путинского режима – это мелкие шажки, это стратегия малых дел. Те большие изменения, которые произошли с нашим режимом, за редчайшими исключениями вроде величественного шага по внедрению округов – семи округов (вот такая колоссальная реформа, фантастически эффективная и начисто забытая), это в основном малые дела. Потихонечку корежилось избирательное законодательство, о котором говорил Александр Кынев, step by step, причем, некоторые шаги абсолютно тихо происходили. Потихонечку усилился контроль над бизнесом, над СМИ, и так далее, и так далее.
Он очень осторожный, этот режим, очень опасливый, а я напомню, в контрасте ему советский режим – это режим грандиозных планов и грандиозных свершений. «Я планов наших люблю громадье!» – так было вначале и так было до самой его смерти, вплоть до поворота рек, о котором здесь упоминалось.
А теперь я от этой стратегии, которая отличает нынешний режим от предшественника, я перейду к тому, что он наследовал от предшествующего режима. К тому, что на самом деле составляет очень плавную, постепенную, эволюционную наследственность. Для того чтобы понять природу режима и понять его перспективы, вот это наследование, вот эти сходства важны, поскольку они обладают определенной прогнозирующей силой.
Каждый маленький шаг подразумевает некоторое микрорешение, которые принимаются постоянно, в режиме on-line. Но эти решения не принимаются абсолютно хаотично, они погружены, естественно, в некое, как модно в науке говорить, ментальное пространство, представление о мире, о должном, о сущем, и прочее, и прочее. Я сейчас попробую несколько таких различений вам показать. Они имеют разную природу, некоторые из них действительно имеют ментальную природу, другие имеют практическую природу, некоторые из них вы, на самом деле, хорошо знаете, я напоминаю о них. Некоторые меньше дискутируются и являются для нас, для ИНДЕМа, я имею в виду, некими побочными продуктами наших исследований. Я буду перечислять так: название, потом – как это реализовывалось в советском режиме и какова была потенция в ельцинский период. Не реализация, конечно, но к чему был направлен некий вектор изменений, сдвигов и так далее.
Итак, первое. Общая картина мира. Ее, со свойственной ему афористичностью, в самом начале, еще до восшествия на престол, выразил мистер Икс, по выражению Мариэтты Омаровны, Владимир Владимирович Путин. В своей книжке предвыборной он сказал так: «А жизнь на самом деле – простая штука». Знаете, да? Это базовая вещь. Это было абсолютно свойственно советскому режиму, как и любому авторитарному. Их идеологии, их как бы научные картины мира были привлекательны и соблазнительны своей простотой. Что разделение по классовому признаку, что разделение по расовому признаку, это всё привлекательно, потому что примитивно; я не говорю о соответствии действительности. Ну, понятно, что можно говорить о классах, понятно, что существуют расы, я сейчас говорю о картине мира, а не о ее легких, отдельных и не всегда существенных фрагментах. Новая реальность, новое представление о реальности было совершенно другое – мир сложен, и это подтверждалось экспериментально, это подтверждалось практикой режима, потому что появление во власти таких аномальных персон, как ваш покорный слуга или Эмиль Паин, который здесь до меня сидел, было вызвано именно представлением новой власти о том, что жизнь сложна, поэтому были востребованы люди, которые, как им казалось, могут в этой сложности разобраться.
Второе. Базовые социальные отношения – то, что отличает демократическое устройство общества и власти от недемократического, в том числе тоталитарного. В недемократических режимах базовые социальные отношения – отношения вертикальные. Это, прежде всего, отношения властного доминирования, это вертикальное доверие и так далее. В демократических режимах, и это начинало формироваться в эпоху Ельцина, и тому опять же есть экспериментальное подтверждение, доминируют горизонтальные отношения – конкуренция, кооперация и так далее, и так далее. И, соответственно, сопряженное свойство власти – власть в демократических режимах обслуживает горизонтальные отношения, власть в недемократических режимах обслуживает вертикальные отношения. Значит, обслуживание вертикальных отношений – это то, что наследовано, и, соответственно, выстраивание вертикали – наследовано путинским режимом из советских времен.
Третье – контроль. Понятно, что путинский режим и советский режим – это постоянное расширение сфер контроля. В ельцинские времена – это сужение сфер контроля. Я хочу на всякий случай уточнить, поскольку меня легко заподозрить в апологии ельцинского режима. Надо понимать, что черты режима, которым мы приписываем знак плюс, очень часто формировались в условиях этого режима, не исходя из каких-то благородных побуждений, а по совокупности совершенно других причин, например, слабость власти, например, полное отсутствие государства в момент перехода от Советского Союза к России. В частности, какое там, к черту, расширение сфер контроля? Для этого нужны хоть какие-то инструменты, а они только формировались.
То же самое относится к четвертому. Речь идет о расширении сфер регулирования, которое свойственно тоталитарному режиму и режиму Путина как наследованному, и, наоборот, сужение сфер регулирования, которое было свойственно ельцинским временам.
Пятое – институты. Для недемократических режимов, и здесь опять линия генетическая от Советского Союза к нынешнему режиму, это централизация и монополизация институциональная, то есть превращение власти в некий моноинститут, который абсорбирует все остальное как небольшие подразделения, и, напротив, децентрализация, автономизация, которая происходила, volens nolens, еще раз подчеркиваю, в ельцинские времена.
Шестое – принятие решений. Закрытость, которая свойственна была советским временам и которая снова возникла во времена Путина, и, наоборот, открытость, которая часто даже Ельциным подчеркивалась, в форме, близкой к комической.
Седьмое – кадровая политика. Опять же, для недемократических режимов, это было очень свойственно и Советскому Союзу и наличествует сейчас – это, во-первых, закрытые кадровые механизмы и непубличные мотивы принятия кадровых решений – я избрал самые деликатные из слов, которые мне пришли в голову. Понятно, какие подстановки здесь уточняющие можно сделать. Ну, и общая тенденция номенклатуризации. Помните, как шутили в советские времена: «его с бань перебросили на музеи»? Ровно так происходит сейчас, когда при этой осторожной охранительной политике свои кадры они переставляют с места на место. Тот вариант, который возникал в ельцинские времена – это и открытость, и соотнесенность с общественным мнением. Опять же мой личный опыт и опыт моих коллег по работе в Кремле – это первый приходящий в голову пример, потому что наше вовлечение в ряды чиновничества было обусловлено как раз публичностью и созданной средствами массовой информации экспертной ауры: «эти люди знают, про что они говорят по телевизору, и, вот смотрите, мы их взяли во власть, они будут теперь нам говорить, что и как надо правильно делать. Поэтому они хорошие люди, и вы нам можете верить, что мы будем теперь правильно делать». Логика такая.
Восьмое – экономика. Главный параметр, о котором здесь говорилось уже неоднократно, и Татьяна Евгеньевна Ворожейкина приводила очень яркие примеры базисности этого различения, – это слияние власти и собственности. Оно имеет несколько различную природу, конечно, в Советском Союзе и в нынешнем режиме, но оба варианта равно губительны. И облегченность слияния власти и собственности сейчас естественно обусловлена тем, что это было привычно в советское время. При Ельцине, что ни говорите, разделение власти и собственности происходило, медленно, со скрипом, но это было фактом.
И, наконец, девятое – внешняя политика. Здесь много различений. Одно мне кажется главным – это потребность во внешних врагах для недемократических режимов. Это было важно для советской власти, ровно так же это важно и сейчас. В ельцинские времена, наоборот, и мы это отчетливо видели, был постоянный поиск новых партнеров, и как-то о врагах не было потребности говорить.
Это, естественно, неполный список, я здесь полностью исключил сферу политической конкуренции. Это настолько банально и очевидно, что я специально даже не стал включать ее в приведенный перечень.
Каков же главный результат? Есть преемственность гораздо более глубокая, чем нам кажется. Есть очень много сходств между поздним периодом последних Романовых, и наиболее несчастного среди них в первую очередь, последних лет брежневизма и остатков Советского Союза, и того, что мы имеем сейчас.
Приведу один из главных признаков, очень интересный, абсолютно преемственный. Об этом писал Павел Берлин, один из замечательных социологов конца XIX – начала XX века (в России тогда была потрясающая школа социологии, в том числе – социологии чиновничества). Он писал про царский режим примерно такими словами: «царский режим использует коррупцию как инструмент покупки лояльности чиновников». Ровно то же самое происходило, даже в расширенном масштабе, не на уровне индивидуальных конвенций, а на уровне конвенций с целыми союзными республиками, во времена Советского Союза. Кстати, на том Советский Союз погорел, когда Андропов эту конвенцию разрушил, и поэтому республики прыснули прочь, как только путы ослабли. Ровно то же самое происходит – в еще более патологических масштабах на индивидуальном уровне – и сейчас с путинским режимом.
В совокупности с тем, что я перечислил выше, я не буду промежуточные выкладки приводить, а сразу перейду к формулировке теоремы без доказательства (вы достроите на самом деле легко эту цепочку, исходя из того, что я говорил выше).
Я утверждаю следующее. Нынешний режим не имеет внутренних, подчеркиваю, внутренних ресурсов самосохранения и самоподдержки. И это роднит его и с последними годами советского режима, и с последними годами царского режима. Там чрезвычайно много общего при более подробном анализе, а в первую очередь – полный развал внутренних механизмов адаптации, внутренних механизмов, так сказать, поддержания равновесия, гомеостазиса. Режим, самосжирающий себя изнутри.
И когда Делягин здесь упоминал о коррупции, он был абсолютно прав. Что значит растущая коррупция, чего не договорил Миша Делягин? Коррупция всегда есть следствие неэффективности. И когда мы видим растущую коррупцию, это значит, что за ней стоит растущая неэффективность. Если мы соберем факты этой неэффективности, ну, например, когда одновременно президент и премьер дают указания этой своей бюрократической группе отъехать от некоторой частной собственности, одновременно два, резко, и – не происходит ничего. Продолжают сжирать эту собственность, абсолютно плюя на указания как Икса, так и Игрека.
До меня здесь приводились некие примеры эффективности. Но, если мы их отрефлексируем, то мы увидим, что эти примеры относятся только к одной сфере. К сфере самосохранения. Но тут то снова возникает вопрос об эффективности. Если мы буквально подойдем к этому термину, соотношения, так сказать, условий задачи, принятых мер и полученного результата, то мы увидим две вещи. Первое – масштаб усилий, направленных на самосохранение, абсолютно не соответствует масштабу угроз. Если вы мне назовете хотя бы одну реальную угрозу со стороны тех, против кого направлены эти усилия, естественно, то я буду чрезвычайно благодарен. Второе касается эффективности по результату, это мы с вами проверить пока не имели возможности, за теми исключениями, которые здесь упоминались. Когда действительно возникали легкие признаки социального недовольства, тут же власть набрасывалась на них с купюрными объятьями, даже с дождем: «вот-вот-вот, только, пожалуйста, поосторожней». Поэтому говорить здесь об эффективности довольно трудно, а что касается эффективности решения задач, прописанных в Конституции, то есть задач публичных, то тут уж говорить не о чем.
Так вот, где же все-таки ресурсы, поддерживающие существование этого режима? Они лежат вовне. Это вроде такой картинки. Представьте себе трухлявую избушку зимой, абсолютно засыпанную сугробами, и эти сугробы поддерживают эту избушку стоймя. Как только они растают, держаться стенам будет не за что, и они рухнут. Вот это примерно такой образ.
Есть три важные сферы, как бы внешние по отношению к этой власти, как она мыслит себя. Не такой, какова она есть, а как она мыслит себя. Первая – экономика. Власть не мыслит себя как власть, адекватно занимающаяся экономикой, то есть защищающая права собственности, обеспечивающая контрактное право, стабильность правил игры и так далее, и так далее, им на это наплевать. Для нее экономика – это нечто другое, и об этом здесь говорили Алексащенко, и другие. Для них экономика – место разбоя, если угодно, гуляй-поле такое. Или пастбище – как угодно это называйте. Там действительно есть проблемы внешние по отношению к этой власти, которые опять же мы не очень правильно квалифицируем, апеллируя к мировому кризису. Этот кризис – подарок для нашей власти. Потому что мы живем в условиях двух кризисов. Первый кризис – это свой, внутренний, вызванный абсолютной управленческой дисфункциональностью, нарастающей уже очень давно и уже дошедшей до маразматических пределов. А второй – это кризис импортированный, навязанный нам проклятыми Соединенными Штатами и их попутчиками, и большего подарка придумать трудно, потому что свой собственный внутренний кризис, за который ответственны они, теперь можно списывать на Соединенные Штаты, на их ненавистную финансовую политику, и прочее, и прочее. Ну, и приятно, конечно, думать, как сами Соединенные Штаты от этого и рухнут. Тем не менее, если говорить о реальной экономике, реальной финансовой сфере, то эти проблемы, эти вызовы, безусловно, не изжиты, я думаю, что картина здесь мрачнее, чем даже говорил Алексащенко. Ведь у нас не может идти речи о выходе из кризиса. Мы лишь можем вернуться в предкризисное состояние.
Вторая сфера, абсолютно внешняя для нынешней власти, это то, что по наивности нам захотелось бы назвать сферой их регулирования (в смысле совокупности объектов регулирования), но они это так не воспринимают. Они это воспринимают как сферу систематических неприятностей. Устаревшая инфраструктура, неадекватные метеорологические условия, которые являются постоянным вызовом для нашей власти, напасти, вроде зимы, сопровождаемой холодами, или весны, сопровождаемой наводнениями, и так далее. Устаревшие производственные мощности, human factor, от которого горит всё и сходит с рельс, это как бы внешние вызовы по отношению к этой власти.
Но самое, конечно, существенное и опасное, не зря они выстраивают столько бастионов, это, конечно, третья сфера – общество, абсолютно безобидное и абсолютно безопасное. Здесь много об обществе говорилось, но я опять высказываю свое категорическое недовольство тем, как об этом говорилось. Я высказывался на эту тему на прошлых чтениях, но я вынужден повторяться. Нам бессмысленно мерить среднюю температуру по больнице. Политические потрясения вызываются не параметрами этой температуры. Они вызываются параметрами 3-4, максимум 5% населения. Но эти 3-4-5% мы изучаем гораздо меньше, потому что мы увлечены измерением этой средней температуры. Ну, мы рассказали сейчас опять себе о том, что наше население пассивно, что оно готово терпеть эту власть и оно является участником некого неформального контракта с этой властью, но это не определяющее. Власть свергает не усредненный народ, а народ очень маленький и абсолютно не усредненный. И нам нужно в этом разбираться и думать о том, что делать здесь.
Но здесь тоже, хотя я это различение провожу, здесь тоже особого благополучия не наблюдается. Я, конечно, не говорю об этой аудитории, она слишком селективна, но конечно, общие настроения среди тех миллионов, которые по стране выходили на митинги, это, конечно, разочарование, апатия, равнодушие, конформизм, цинизм.
Насколько это трагично? Я тоже, по-моему, об этом говорил и вынужден напоминать снова. Напоминать об этом замечательном феномене, вскрытом социальной психологией, и огромное количество экспериментов по этому поводу, он называется фундаментальной ошибкой атрибуции. Речь о том, что когда мы объясняем себе действия людей, мы слишком часто приписываем, объясняем эти действия их индивидуальными свойствами, установками, расой, чем угодно, а не обстоятельствами, в которых они действуют. Вот в этом заключается ошибка. Обстоятельства важнее, чем мы думаем.
Здесь говорилось о пропаганде, к примеру. Я напомню, что советская пропаганда способствовала формированию ровно такого же конформистского человека, что и ныне. Это приводило для этого круга в несколько миллионов человек ровно к тем же эффектам – эскапизм, выгулка собак в девять ноль-ноль, когда начиналась программа «Время», что и сейчас происходит, ровно то же самое; это продолжалось почти до самого последнего момента, а через два года они миллионами вышли на площади. Что, за два года изменились установки и диспозиции людей? Так не бывает. Изменились условия. Условия меняются быстрее. И меняются абсолютно непредсказуемо, и непредсказуема эта реакция. Это как с модой, которая может меняться стремительно, и спусковые крючки изменения моды абсолютно непредсказуемы, а ведь мода – это существенно.
Я напомню разговор в курилке начала 1991 года. «Ты вчера на митинге был?» – «Нет, не был, все дела» – «Нет, мужик, надо сходить, ведь так жизнь пройдет мимо». Сейчас: «Петрович, ты завтра пойдешь опять на митинг?» – «Ну да» – «Ну, ты совсем отмороженный». Вот различия в моде, вот различия в установках. Мода меняется быстро. Она меняется непредсказуемо, но есть элементы управления, между прочим. Поэтому не все так безнадежно, как это кажется. Другое дело, трудно с ходу рецепт рекомендовать.
И последнее, как призывала Лилечка Шевцова. Она призывала отнестись к выступлению Мариэтты Омаровны. Очень трудно это сделать, совершенно обезоруживает рациональность ее расчетов, которые она нам продемонстрировала. Действительно, зол всего два, больше зол нам не предложили. Добров, как-то ощутимых более или менее, нету. Понятно, что для большинства из нас попытка примкнуть к этой логике сопряжена с преодолением каких-то внутренних барьеров, чрезвычайно серьезных, я это знаю по собственным барьерам. Но, если мы попытаемся как-то отрефлексировать наше собственное отношение к мистеру Игрек, то я напомню, и наше скептическое отношение к нему – там никакой харизмы и так далее, то я напомню просто то, что писал М. Вебер, и что мы постоянно забываем, что харизма – это не личное свойство человека, это то, что ему приписывают люди на том основании, что он власть. Это очень важно. Это платье короля, которое шьется помимо него и надевается не им, а другими.
Хотите типичный пример? Это мистер Икс. Вспомните, что писали о нем, о его потенциальной харизме, когда Ельцин сказал: «Вот мой преемник». Все подняли его на смех. Тогда все говорили: «Вот, Борис Николаевич угробил карьеру мужика». И результат. Кто у нас главный измеритель харизмы? Социологи сказали – женщины. Правильно? Когда они говорят: «Ой, какие у него сексуальные локти».
У меня для себя внутреннего ответа нет. Я бы просто предложил не отмахиваться, не подумав, в том числе и коллективно, от того, что нам сказала Мариэтта Омаровна. Есть неприятный шанс, что такое решение может нас расколоть довольно существенно. Поэтому надо думать и обсуждать. Спасибо.


Дискуссия:

Владимир Милов: Спасибо. Друзья, у меня есть семь записавшихся выступить, но, к сожалению, поскольку время, у меня есть просьба по возможности укладываться в три минуты. И выходить на подиум, чтобы не было всяких непонятностей с микрофонами. Просьба Александру Краснову выступить и приготовиться Ольге Курносовой.


Александр Краснов: Я боюсь, я диссонансно несколько выступлю. Поэтому заранее прошу прощения. Я все-таки считаю, что для человека, который сидит по ту сторону реки от нас и зачастую сидит в аквариуме (я имею в виду господина Ходорковского), очень важно, какой будет режим в ближайшее время, потому что от этого зависят его жизнь, его судьба, его здоровье. А так как у нас Ходорковские чтения, мы должны понимать, что в том режиме, который нашими учеными коллегами описывался наукообразно, сравнивался, оценивались его потенции, его силы и возможности, вот при этом самом режиме никаких шансов выйти оттуда, из аквариума, у него нет.
Я думаю, что, с точки зрения того человека, который часто сидит в суде по ту сторону реки от нас, очень важно, чтобы этот режим сменился. Никаких потенций к тому, что мистер Х будет заменен на мистера Y и что режим сменится, не существует. И никаких иллюзий по этой части испытывать не надо. Он действительно живет своими интересами, своими деньгами, своим самосохранением, своим самовозрождением и тем, как бы половчее наврать обществу, и нашему, и зарубежному, о том, что на выборах они что-то там побеждают. Выборов у нас, как известно, нет.
Поэтому смена власти, на мой взгляд, может произойти только революционным путем, причем под словом «революция» совсем не обязательно подразумевать что-то кровавое и нечто такое, знаете, глобальное. Революция может быть и бескровная, и «бархатная», и многое зависит от того, как общество будет готово принять эту революцию. Чем большая часть общества будет готова на эту революцию, тем бескровней, быстрее и безаварийней произойдет эта самая революция. Я думаю, что здесь будет правильной оценка соотношения атакующих революционеров против «контры». Под контрой я подразумеваю, так сказать, консервирующую часть общества, находящуюся ныне у власти. Здесь правильно военное соотношение – три к одному, атакующих должно больше, чем сидящих в обороне – три к одному. Обязательная смена власти происходит при соотношении шесть к одному. И мы помним цифры, я думаю, социологи не дадут мне соврать, цифры популярности Горбачева при его падении – 18%. Многие другие режимы, мы знаем, падают в районе 16-18%. Это как раз соотношение шесть к одному.
Более того, я согласен с поздним Сатаровым, который мне нравится несомненно больше, чем ранний Сатаров в своем выступлении (в отличие от Ельцина, там разные, другие вещи, наоборот, ранний и поздний разные вызывают симпатии). Так вот, поздний Сатаров абсолютно правильно сказал, что активная часть определяет во многом происходящее и революцию определяет в первую очередь. Я думаю, не более 10% вообще могут считаться активной частью общества, опять же социологи, наверное, не дадут мне соврать, из которых, из 10-ти, наверное, 9% выражают активное неудовольствие в виде мирных акций протеста. Я думаю, что около 1% готовы материально что-то терпеть, финансировать, и, наверное, одна десятая часть процента – это собственно боевики, которые готовы выйти как-то и покидаться камнями, условно говоря. Поэтому в обществе такой потенциал, он объективно существует, надо понять в этой активной части, где большинство или нет.
Я немножко приоткрою секрет, наши кракеры сломали уже сайты ФАПСИ после проведения ответов господина Путина на вопросы, а это большое исследование, 2 миллиона вопросов. Должен сказать, что 80% вопросов – мы не имеем обработанных данных, 2 миллиона мы, естественно, не успели обработать, – но 80% вопросов говорят об отрицательном отношении к господину Путину. Только 20% на уровне, «когда включат водопровод». Вот это соотношение мы уже успели обработать и получили эти данные.
Но, к сожалению, к сожалению, это общая часть населения, включая пассивную часть. Она, как мы говорили, не играет роли. Более того, существенную роль играет география.
Совершенно понятно, что революция в Урюпинске не происходит, она происходит в столичных городах, и здесь географическая поправка, она очень важна. Какое бы ни было количество сторонников в Урюпинске, помощи это принести не может. Кто же находится на стороне режима? Абсолютно понятно, что это питерская этническая преступная группировка, как ее ни называй. Я национал-патриот, поэтому я в своих моделях описываю события, поэтому для нас это питерская этническая преступная группировка, которая представляет собой порядка 30 человек – это тот самый кооператив «Озеро», это питерская жандармерия, это управление по внешним сношениям в питерской мэрии. Они действительно верят только друг другу, больше они никем не прирастают. К ним примыкают, естественно, и во многом совпадают с ними, это руководители крупных монополий, и, конечно, мощнейшая клиентела, которая вокруг этих монополий существует. Вот это та основа.
За последний год, надо отчетливо понять, что вот эта клиентела сильно убыла, потому что количество питерских, оно осталось тем же самым, за исключением «Невского экспресса», вот, двух министров они потеряли, то есть то же количество и осталось. А то, что произошло в ходе кризиса, клиентелу, конечно, убавило. Надо сказать, что значительная часть вот этой потери клиентелы монополий перешла как раз в сторонники революционеров, в те самые промышленные бизнес-структуры, которые недовольны нынешней существующей системой власти, потому что не имеют нормальных условий для существования. Также среди сторонников, мы так полагаем, находятся высококвалифицированные наемные работники, и вы будете смеяться, прошу только, не сильно, это прогрессивная часть чиновничества, которая не имеет социальных лифтов, которая не имеет возможности брать большие взятки, чувствует себя, так сказать, обиженной в своих профессиональных устремлениях, и при определенных условиях, я сразу должен сказать, при определенных условиях готовы активно выступать на стороне революции.


Владимир Милов: Александр, я прошу прощения, коротко.


Александр Краснов: Да, все, я уже заканчиваю. Я думаю, что все, что я рассказал, отражает концентрированную точку зрения, которую испытывает не только та партия, которую я представляю, но и другие части национал-патриотического спектра. Я благодарю организаторов за то, что предоставили возможность высказать эту точку зрения перед нашими политическими оппонентами – не оппонентами, ну, по крайней мере, не союзниками. Спасибо.


Владимир Милов: Спасибо. Ольга Курносова и просьба приготовиться Кириллу Великанову.


Ольга Курносова: Я буквально в двух словах скажу о ресурсах и запасах прочности власти, как мне они видится.
Я соглашусь с Георгием Сатаровым. На мой взгляд, запас прочности и ресурсы нынешнего режима уже исчерпаны. Почему? По одной простой причине. Все, что могли распилить, уже распилили; круг тех, кто пилит, уже сформировался, и туда никто войти не может, всё закончилось.
Основная проблема, конечно, сегодня стоит перед обществом. Почему? Ну, тоже по простой причине. Потому что, на мой взгляд, не существует правильного способа перехода из неправильного состояния в правильное. Система сегодня настолько маразматична, что очень трудно найти механизмы, каким образом попытаться ее трансформировать.
На мой взгляд, Александр Кынев нам объяснил, почему наше народонаселение так относится ко всему. Ну и то, что говорил Борис Дубин. Естественно, при таких выборах, при полном отсутствии политической субъектности, кроме усталости и безразличия, ничего возникнуть и не может. На самом деле отсутствие политической субъектности – это самая большая проблема. Что делать в такой ситуации? Пытаться ее формировать.
Естественно, и в этом я соглашусь и с предыдущим оратором, и с Георгием Cатаровым, основная задача – это работать с активной частью населения. Конечно, все изменения всегда делает не большинство. Большинство перемен всегда боится. Вы знаете, даже есть такое китайское проклятье: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен». Поэтому к переменам, к изменениям всегда стремится меньшинство. Поэтому надо работать с этим активным меньшинством.
Какие действия могут быть? Самый сложный стереотип, который предстоит ломать, – сейчас он немножко начал ломаться, – это бессмысленность каких бы то ни было действий в этом направлении. То, что говорил Георгий Сатаров про моду. Последние события, в том числе ситуация с Охта-центром, которая изменилась благодаря многотысячному митингу, позволяет нам нащупать такие вещи, потому что только положительные примеры могут доказать, да? Как Пикалево нам доказывает, что только люди, которые перекрывают движение на федеральной трассе, могут заставить власти о них задуматься. Других способов не существует. То же самое Охта-центр. Что бы ни говорили на Первом канале, тем не менее, движение общества, движение, в том числе, деятелей культуры, которые очень активно на это среагировали, заставило власти изменить решения.
Почему они начинают их менять? Именно потому, что запас прочности исчерпан. Именно поэтому они боятся любого общественного протеста. Этим нужно пользоваться. В том числе внедрять мысль о том, что только массовые объединения людей могут заставить власть меняться.
Многие не дадут мне соврать, ведь чем начиналось в восьмидесятые годы? Сначала это были экологические движения, первая кампания по выборам Бориса Немцова – борьба против атомной станции, культурные движения, например, тогда еще в Ленинграде власти сначала попытались снести дом Дельвига, который сейчас опять сносят, потом взорвали гостиницу «Англетер». Вот все такие, казалось бы, не впрямую политические процессы, на которые власти сложно было среагировать жестким перекрытием таких процессов, они показали людям, что можно объединяться, можно протестовать, и именно такие, изначально неполитические протесты, переросли достаточно быстро в протесты политические. Люди сейчас отчасти дезориентированы. У них нет политической альтернативы, но когда она появится, тогда ситуация начнет меняться. На мой взгляд, наша задача основная – вместе сформировать, наконец, действующий субъект, действующий оппозиционный субъект сегодняшней системе.


Кирилл ВЕЛИКАНОВ
ТИХАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ДОМОСЕДОВ

Не китайскою стеною
От людей отделены мы, –
полтора почти века назад эту знаменитую формулу провозгласил на все века лучший наш сатирический поэт, граф Алексей Константинович Толстой, в «Послании к Лонгинову о дарвинизме». Для А. К. Толстого, как и для нас сейчас, «люди» – это Европа; остальные не представляют интереса. То, что происходит в Европе, обязательно происходит и у нас – иногда с запозданием, иногда в усиленном или в ослабленном, а иногда и в денатурированном виде – но происходит.
А в Европе сейчас идет тихая и как будто даже незаметная революция. Подоплека ее в том, что уже два поколения граждан, избирателей – в большинстве своем не ходят на выборы и не считают ни телевизор, ни печатную прессу источником информации. Эти два поколения – скажем, от 15-летних будущих избирателей до 35-летних отцов и матерей семейств – берут информацию из Интернета, и выражают себя также через Интернет. «Выражать себя» – это уже новое, это происходит в социальных сетях, в так называемой блогосфере. Кстати, эти люди как правило не ходят на митинги и демонстрации, в политическом смысле они «домоседы».
Итак, используя марксистскую фразеологию, «низы уже не хотят жить по-старому», – да собственно уже и не живут по-старому, сами организовали жизнь по-новому. А как «верхи»?
А в верхах, т. е. в управляющих структурах европейских государств [1], созрело понимание быстрой потери легитимации в рамках существующей политической системы. Это особенно чувствуется в Брюсселе, на уровне общеевропейских институтов, а с другой стороны – в наиболее динамичных европейских регионах и муниципалитетах, и даже на уровне некоторых вполне устоявшихся «старых демократий».
Это там называется теперь «дефицитом демократии». Потому что когда в демократическом государстве с выборной властью люди перестают ходить на выборы, то власть перестает быть по-настоящему выборной.
Сегодня эти институты власти для восполнения дефицита демократии и в поисках новой легитимации обращаются к обществу напрямую, и пытаются организовать и институционализировать этот новый способ взаимодействия общества и государства. И тут выявляется два уровня, и соответственно два этапа этой «новой демократизации».
Первый уровень и этап – реактивный: властные институты признают и обеспечивают право общества каждодневно контролировать свои действия, ради приносимой этим пользы обществу, государству в целом, а также самим этим институтам, их легитимации. Второй же, более радикальный уровень и этап – проактивный, т. е. опережающий: институты власти предлагают обществу принять участие в разработке законов и административных решений.
Первый этап условно называют электронным правительством (eGovernment), второй – электронной демократией (eDemocracy), или, точнее, электронной демократией участия (eParticipation) [2] . Первый этап в Европе можно уже считать практически пройденным – государства и регионально-муниципальные органы соревнуются друг с другом по степени открытости. Теперь уже именно второй этап стоит в повестке дня общеевропейских, национальных и региональных институтов власти. Посвященные этой теме программные документы Европейской Комиссии [3] , а также Совета Европы, поразительны по своему радикализму. Кстати, рекомендация Совета Европы от 18 февраля этого года о развитии электронной демократии [4] подписана всеми его членами, включая Россию (так что теперь в российском контексте на нее можно ссылаться). Европейская Комиссия тратит десятки миллионов евро на многочисленные проекты и эксперименты в этой сфере.
Где-то между описанными первым и вторым этапами, в качестве «побочного эффекта» этого процесса, возникает весьма показательный феномен, когда государственный деятель обращается к «народу» не через телевизор, как раньше, а так, как это принято у нынешнего «молодого народа» – через социальные сети, через «блог». Так, в частности, победил Обама в Америке, и американские политологи до сих пор изучают в деталях этот феномен.
Приведу несколько примеров, в разных масштабах и на разных уровнях власти.
1. В Великобритании официально учрежден механизм «электронных петиций»; последняя такая петиция в парламент собрала 1,5 миллиона подписей.
2. В Гамбурге проект полной перепланировки обширной соборной площади был принят путем коллективной открытой его разработки в Интернете (несколько сот активных «разработчиков»).
3. В Эстонии с 1991 г. действует закон, устанавливающий механизм подачи гражданами законодательных предложений и их обязательного рассмотрения парламентом или правительством. За первые 6 лет действия этого закона было подано более 1000 предложений; около 600 из них были поддержаны в голосовании на специализированном форуме. Из этих 600 предложений около трети было принято, остальные были либо мотивированно отклонены, либо было показано, что они уже содержатся в действующем законодательстве.
4. В США на федеральном уровне и на уровне большинства штатов с 1946 года действует закон об обязательном консультировании граждан по поводу любого подзаконного акта, предлагаемого администрациями. Недавно это консультирование было переведено в электронный вид, т. е. все планируемые акты вывешиваются на правительственном сайте для ознакомления, комментирования и предложения поправок.
Отдельно следует сказать о роли собственно Интернета. С одной стороны, и это постоянно всеми подчеркивается, Интернет – не более чем средство удобного и быстрого взаимодействия граждан между собою и с государством, дающее возможность такого нового демократического развития. С другой же стороны, Интернет как общественно-культурный феномен вызвал к жизни новые потребности в обществе и изменил многие общественные привычки. Теперь, чтобы выразить, например, свое активное несогласие с каким-то административным решением, незачем выходить на уличную демонстрацию; достаточно щелкнуть мышкой в какой-то клеточке на какой-то странице в Интернете. Сфера политических действий ушла с улицы в дом, но при этом расширилась…

* * *

Теперь, наконец, вернемся в Россию. Казалось бы, какое нам дело до их электронной демократии, когда у нас и обычной-то нету? Но те процессы, которые привели к нынешнему движению в Европе, существуют и действуют и у нас. Не китайскою стеною отделены мы от Европы, и уж тем более не дырявым частоколом «суверенной демократии».
Сначала посмотрим, наметились ли у нас хоть какие-то элементы «первого уровня» электронной демократии – уровня гражданского контроля органов власти через Интернет и отзывчивости органов власти на активность граждан. И тут, при внешней «непробиваемости» защитных механизмов режима, можно обнаружить поразительные и многозначащие примеры. Приведу лишь несколько из них.
1. Правительственные закупки и тендеры должны теперь «вывешиваться» на некотором официальном сайте – и ведь находятся любители заглядывать на этот сайт! Недавно кто-то обнаружил там тендер на закупку оборудования для казино на какой-то базе отдыха Управления делами президента. В «блогосфере» немедленно возник такой хай, что Управление на следующий день объявило об аннулировании всей этой закупки (по крайней мере официально).
2. Электронная петиция (а как это назвать иначе?) в защиту Светланы Бахминой полностью удалась. Смею предположить, что уличная демонстрация, неизбежно во много раз менее многочисленная, хотя внешне намного более заметная, вызвала бы очередную омоновскую атаку и вряд ли достигла бы результатов.
3. «Видеоблог» новороссийского милицейского майора. Было ли это спонтанным или спланированным сверху выступлением – в обоих случаях расчет был именно на резонанс сначала в блогосфере.
4. И наконец «видеоблог г-на Президента». Тут мы видим, что идеологическая обслуга президента, а может быть – кто его знает? – и он сам, поняли, что иначе оно не работает. Возможно, в этом было и влияние «феномена Обамы».
Итак, налицо первые свидетельства того, что в России общественная активность через Интернет (а) существует, и (б) реактивно в какой-то мере начинает учитываться властями. Иногда учитывается карательным образом – какого-то блоггера уже судят за непочтение к губернатору, выраженное в своем личном, но открытом для друзей дневнике… Но это скорее исключение. Ничего властям с Интернетом не поделать, и с социальными сетями тоже.
А можно ли ожидать от нынешнего режима проактивных действий, т. е. инициативы сверху по внедрению элементов (электронной) демократии участия? Не думаю; этот режим слишком неповоротлив и консервативен, и никаких инициатив, кроме охранительных, не предпримет.
Но зато общество может само, без властей заняться открытой законотворческой деятельностью, предъявляя результаты такой независимой работы и властям, и себе самому в целом. Эти результаты, скорее всего, не будут востребованы властями даже частично; но они будут готовы для будущего употребления.
Примечательно, что такой сегодня осторожный и умеренный политик, как Михаил Сергеевич Горбачев, в интервью «Новой Газете» недавно заявил, что мы, общество, должны сами, коллективно, заняться разработкой нового избирательного закона.
А собственно, почему только избирательного? также и законов об общественных объединениях; об органах МВД и контроле за ними, и т. д. и т. п., – а может быть и новой конституции для новой будущей России…
Для меня это и есть план работы, которую надо начинать немедленно. Когда режим развалится – неважно когда и почему – у нас, у общества, будет проект нового государства. В 1991 году такого проекта не было, отсюда и все последующие наши беды.
То, о чем я говорю, можно назвать ТИХОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ ДОМОСЕДОВ.
Два заключительных замечания:
А где тут политические партии? – а их нету, и больше никогда не будет. Ни здесь, ни в Европе.
А где тут Медведев, или кто там потом будет в каком-то 2012-м, что ли? – а это неважно, лишь бы нам не мешал. А мы будем тихо сидеть по домам – и неуклонно заниматься своим делом: строительством будущей России.
Примечания

[1] Под «европейскими государствами» можно в определенном смысле понимать также США, Канаду, Австралию… – в общем, страны европейской политической культуры. Для определенности я говорю здесь, однако, именно о странах объединенной Европы, с ее нынешними многоступенчатыми институтами, начиная с брюссельских союзных и кончая региональными и муниципальными.

[2] Я здесь несколько упрощаю и сдвигаю значения этих терминов по сравнению с общепринятыми. Обычно под eGovernment понимают совокупность компьютерно-сетевых средств и методов для оптимизации работы органов власти с целью более эффективного предоставления услуг гражданам, а под eDemocracy – совокупность компьютерно-сетевых средств и методов для организации активного взаимодействия граждан с государством с целью воздействия на государство. При этом eParticipation является одной из парадигм электронной демократии; другими парадигмами являются eConsultation и ePetition.

[3] Visions and priorities for eGovernment in Europe. Orientations for a post 2010 eGovernment Action Plan (март 2009): http://ec.europa.eu/information_society/activities/egovernment/docs/2015_background_doc-210-pvt.pdf

[4] Английский вариант текста этой Рекомендации можно найти на сайте Совета Европы на странице: http://www.coe.int/t/dgap/democracy/Activities/GGIS/CAHDE/2009/RecCM2009_1_and_Accomp_Docs/Recommendation%20CM_Rec_2009_1E_FINAL_PDF.pdf. Русского перевода до сих пор не сделано. Дополнительно был подготовлен «Объяснительный меморандум» к этой Рекомендации, см. страницу сайта: http://www.coe.int/t/dgap/democracy/Activities/GGIS/CAHDE/2009/RecCM2009_1_and_Accomp_Docs/CM_2009_1_Expla_Memo_to_E-Recommendation_E_FINAL_PDF.pdf . Еще более радикальные предложения были подготовлены для Комитета по Электронной Демократии (CADHE) Совета Европы в так наз. «Зеленой Книге», см. текст на странице линкhttp://www.coe.int/t/e/integrated_projects/democracy/05_Key_texts/02_Green_Paper


Владимир Милов: Спасибо. Пожалуйста, Игорь Аверкиев. И просьба приготовиться Дмитрию Колбасину. Коллеги, у меня убедительная просьба, если можно, коротко.


Игорь Аверкиев: Я о революции не буду. Скучно это. Я попытаюсь говорить о своего рода ограничениях, которые возникают, когда люди либерально-демократических убеждений начинают думать о том, что делать с режимом. Первое ограничение – это своего рода ментальная ловушка, в которую попадаем все мы или большинство из нас, по крайней мере, многие из тех, кто здесь сегодня выступал. Мы так ненавидим этот режим, так его презираем, так много и так глубоко о нем думаем, что постепенно превращаем его в демиурга. Режим – в нашем исполнении, в исполнении тех, кто здесь выступал – это начало всего в России. С наших слов, всё, что ни происходит в стране – происходит только по его воле. Ведь в стране всё плохо, а за всё плохое отвечает режим, следовательно, он – причина всего. Он определяет все. Этой своей ненавистью мы только укрепляем режим и усиливаем его, вот это очень важно учитывать. Это почти мистические вещи, они где-то там, в политическом астрале происходят, но это очень важно. Считая его ответственным за все, мы просто вынуждены, не замечая того, в отношении режима выступать в вечной роли просителей: измени то, измени это, без тебя никак. И это, например, видно по тому, как ведет себя СРИГОиПЧ (Совет по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека при Президенте РФ), в который входит цвет нашей либерально-демократической общественности. Какие бы смелые вещи ни говорились на этом Совете, сам Совет только укрепляет режим, повышает его прочность и самоуверенность. Не имея опоры в населении, своей миссией мы только усиливаем режим, который каждый день демонстрирует стране, что ему плевать на эту миссию. Что с этим делать?
Следующее. Мы весь день сегодня рассуждаем о том, а что можно с ним сделать, с этим режимом. Хотя, по-моему, надо думать совершенно о другом. О том, что готово делать население с этим режимом. Не мы – мы никто. Этот режим есть результат совершенно четкого, мощного общественно-гражданского спроса. Он ни с неба свалился и ни создан дикой волей Путина или еще кого-то. Он создан волей нашего населения. Отрицать это бесполезно, это факт. В противном случае мы становимся солипсистами. Так вот, соответственно, нужно думать о том, что нового появляется в населении, в отдельных его группах, что наконец-то подвинет эти группы и это население к какому-то иному отношению к власти. Нужно искать запрос на другую власть, есть ли этот запрос в нашем населении. Или попытаться спрогнозировать, как он будет выглядеть, этот иной запрос на власть, если он будет через два, через три года. Вот о чем надо думать, а не о том, что нам, по большому счету, пустому политическому месту в этой стране, сделать с этим режимом. Нам нужно понять, в какие общественные настроения вписаться, чтобы кем-то остаться в этой стране.
Затем, здесь уважаемая коллега Литвинович часто говорила «мы». И вот, непонятно было, кто такие «мы». Но, примерно, через уточнения других ораторов это прояснилось: мы – это люди либерально-демократических взглядов, мировоззренчески сформировавшиеся в конце восьмидесятых – начале девяностых годов, и в основном, видимо, москвичи. Я абсолютно убежден, что либерально-демократическая интеллигенция, сформировавшаяся духовно в перестройку и чуть попозже, то есть «мы», больше никогда уже не возглавит нацию, ни по какому поводу, этого уже никогда не случится. Люди, присутствующие здесь, и я в том числе, мы никогда уже не будем вождями, лидерами каких-то серьезных общественных настроений. Это не говорит о том, что либерализм в стране умер. Это говорит о том, что новое свободолюбие рождается вне привычной для нас парадигмы. Новое российское свободолюбие рождается на совершенно иных почвах, где слова «либерализм», «демократия», «права человека» – это абсолютные симулякры, они ничего не значат для новых свободолюбивых людей. Поэтому нам бесполезно вписывать себя с нашим сегодняшним мировоззрением в будущее страны. Нам нужно искать свою нишу, свой способ приспособления к новому, не либеральному свободолюбию.


Владимир Милов: Игорь, я прошу прощения…


Игорь Аверкиев: Да, всё. При всем моем уважении к московским коллегам, по-моему, очень важно понимать, что Москва уже никогда не породит ничего, что изменит эту страну. Этого уже никогда не будет. Хотя бы потому, что мощность московского гражданского общества гораздо меньше, чем самарского, саратовского, нижегородского, новосибирского и так далее. То, что позволяет власти общественность Москвы, не может позволить власти общественность Перми, Иркутска, Новосибирска и так далее. Но дело даже не в этом. Столицы умирают во всем мире как центры социальной энергетики, по крайней мере, в северном мире. В сегодняшнем мире будущее приходит из провинций. Столицы это будущее переваривают и делают его национальным достоянием.
И самое последнее – про СМИ. Все равно риторика о том, что свободы слова мало, продолжает господствовать. Абсолютно неверная риторика, по-моему. В свое время, лет пятнадцать назад, по-моему, Лидия Графова сказала совершенно шикарную фразу: «Мы добились в этой стране свободы слова, а власть нам ответила свободой слуха». Дело не в том, что свободы слова мало, а в том, что в нашем понимании она просто не востребована в стране. Политическая правда в либерально-демократическом исполнении имеет очень незначительный спрос среди населения. Представьте себе, что сегодня первый канал отдадут «Эху Москвы», и там будут без конца показывать и говорить то, что принято на «Эхе» – аудиториия сократится во много раз, реклама схлынет, канал разорится, точнее, как любое идеологическое вещание, сядет на бюджет и начнётся голая пропаганда. Введённая декретом свобода слова бессмысленна без общественного мнения как реального общественного института, а оно в свое время не работает без такого важного морального института как репутация и т. д., и т. п. Свобода слова, свобода информации – это культурный вопрос в России. Он гораздо сложнее решается, чем простым предоставлением свободы слова. В общем, если хотим чего-то добиться, надо работать с обществом, а не с государством.
Всё, спасибо.


Владимир Милов: Спасибо. Пожалуйста, Дмитрий Колбасин, следующий Николай Рыбаков. Коллеги, мы на 20 минут перебрали время, поэтому у меня убедительная просьба – кратко.


Дмитрий Колбасин: Учитывая это, сократил до максимум двух минут. Касаясь вопроса запаса прочности режима, хотел пару слов сказать о таком его показателе, как российская милиция эпохи распада. Заявление главы МВД Нургалиева о том, что если милиционер на вас нападает, вы можете дать ему сдачи, это говорит только об одном: милиция находится в состоянии необъявленной войны с обществом. За Евсюковым, расстрелявшим людей в супермаркете в Москве, за суицидами милиционеров после ряда совершенных ими убийств, за арестом министра МВД Бурятии, за появлением видеообращения Дымовского и его подражателей стоит факт, что эта система распадается. Причем, на наших с вами глазах распадается изнутри. И неважно, чей именно пиар-проект – майор милиции Дымовский, важен вот этот самый показатель распада.
Началось это еще в 2003 году, с подачи самой власти. Первыми двумя ударами по колоссу стали, как мы помним, две истории. Это «оборотни в погонах», причем, поданные самой властью, и потом «благовещенская зачистка», уже раскрученная во многом благодаря правозащитникам, общественным деятелям, политикам, которые могли это поддержать. А Евсюков стал третьим. И заметьте, скорее всего, последним.
Президентская вертикаль сейчас не защищает милицию. То есть ее отдали на растерзание, абсолютное съедение обществом. А это притом, что милиция – мускулы режима. То есть именно милиция поддерживает вот эту самую политическую неприкосновенность, именно она защищает этих самых политических лидеров от так называемых «экстремистов». И ее отдают на растерзание. Это говорит уже о том, что запас прочности у этого режима весьма сомнителен. Спасибо.


Владимир Милов: Спасибо. Николай Рыбаков, и приготовиться Константину Сулимову. И это будет последнее выступление.

Николай Рыбаков: Уважаемые коллеги, у меня еще короче. Просто я совсем не мог для себя оставить без внимания два момента. Первый – связанный с тем, что я из Санкт-Петербурга (не из Питера). А второй момент связан с тем, что я из «Яблока». Они оба связаны с тем, что я хотел бы ответить Александру Кыневу.
Саша, безусловно, можно говорить о том, что «средние» кандидаты из всех партий – это бизнесмены-строители, но все-таки есть такая партия «Яблоко», у которой совсем другой «средний» кандидат. ...есть список в Законодательное собрание, в котором были все-таки я и ранее выступавшая Ольга Курносова. Безусловно, можно говорить, что «Яблоко» набирает мало процентов, но когда сидящие здесь остаются дома и не ходят на выборы, «Яблоко» столько и набирает соответственно. Здесь процесс в обе стороны, к «Яблоку» огромное количество претензий, и со многими из них, между прочим, я тоже согласен, но другой партии, которая может стать настоящей гражданской партией, у нас нет, и создать ее невозможно.
Все последние попытки это сделать показывают, что новую партию создать невозможно, поэтому, мне кажется, единственный шанс, для того, чтобы изменить «Яблоко», это приходить в него и менять его изнутри.
А второе, что я хочу сказать, – относительно того, что создавать общественные организации, которые будут активно влиять на политические процессы. Как пример, приводится «Охта-центр» в Петербурге, так вот я – как раз как один из заявителей по суду по «Охта-центру», и с Ольгой Курносовой опять же – заявитель о проведении референдума. Я хочу сказать, что «Яблоко» играет в борьбе с «Охта-центром» всем известную – в Петербурге, во всяком случае; может быть, не так в стране это известно, – но самую активную роль. И гражданская коалиция по защите Петербурга от «Охта-центра» собирается именно в «Яблоке». И поэтому как член федерального бюро «Яблока» я как раз выступаю за то, чтобы наша партия стала площадкой консолидации общественных гражданских организаций, но здесь, на мой взгляд, должны процессы идти в обе стороны. «Яблоко» надо менять, но менять его можно только изнутри. Пожалуйста, приходите. Спасибо.


Владимир Милов: Мы ждем этих перемен. Спасибо. Я прошу прощения, Константин Сулимов здесь? Да, пожалуйста.


Константин Сулимов: Я хотел сказать несколько слов всего лишь по поводу парадоксальности той картинки политического режима, которая у меня сложилась в течение сегодняшнего дня. Я так и не понял до конца, что имелось в виду, что такое среднее, «средняя температура по больнице», когда говорили о политическом режиме.
Мне кажется, две основных посылки у нас сегодня получились. Политический режим просто олицетворяли с властной группировкой или властными группировками, которые можно обнаружить в Кремле, около Кремля и так далее, можно по именам называть, и тогда, разумеется, всплывает проблема субъекта, и это единственный субъект.
Или – другой вариант, когда политический режим понимался в очень простой, старой, устойчивой совершенно, ну просто хрестоматийной парадигме: есть власть и есть народонаселение. Именно так, то есть «народонаселение» – просто использовался этот термин. И между ними есть такая связка. Проблема ключевая здесь, парадокс такого понимания политического режима по мне заключается в том, что начинаются поиски здесь субъекта.
Картинка – опять же два варианта. Субъект один – это власть, или субъекта нет вовсе, или на самом деле я бы говорил о том, что, если так понимать политическую власть, то субъектами здесь могут оказаться все. Ведь нам было показано действительно в хороших, замечательных выступлениях, что с одной стороны власть вроде бы делает все, что хочет, но с другой стороны, она не делает ничего, чего не хочет население. Она никогда не идет против воли. Она одаривает деньгами. Она дает деньги одним, не дает деньги другим, тщательно взвешивая, что она делает. В итоге получается, что народ-то субъектен или нет? Он может быть субъектен по-другому, но тоже субъектен. А дальше просто постмодернистски это все можно расширять до невозможности, и сказать, что на самом деле в этой системе субъектны все. Вопрос только в степенях свободы, которыми эти разные субъекты обладают. И степени свободы в этой системе, если ее понимать таким образом, как власть и народонаселение, они очень маленькие, просто ничтожны до невозможности.
Можно сколько угодно ругать представление о модернизации нынешней властной элиты. Да, действительно, техническая модернизация – нужно, чтобы все хорошо работало, больше ничего не нужно, причем на уровне техники и технологии, даже не технологии, а техники. Но спрашивается, как иначе в этой связке можно понять модернизацию? Модернизация, как я сегодня услышал, это просто цивилизация отношений между властью и народонаселением. А зачем? А затем, чтобы все хорошо работало. Больше никаких смыслов нет. Или мы цивилизуем эти отношения, чтобы смыслы потом родились, какие-то, сами собой. Альтернатива очень слабая, на мой взгляд.
А что делать? Если, повторяю, «власть и народонаселение», то получается – есть некий баланс. Нам показали, как он работает, с помощью субститутов, с помощью разных других механизмов и так далее. Баланс есть, вопрос в том, чтобы его нарушить, его поломать.
Как? Народ вдруг проснется, станет активным? Но радикальный вариант этого мы знаем – дайте там нам первый, второй, третий телеканал, и мы, соответственно, народ разбудим, за неделю это сделаем. Это радикальный вариант, это просто отражение радикальной имеющейся точки зрения. Я думаю, что это утопия совершеннейшая.
Другой вариант – власть сама зашевелится и что-то сделает, а зачем, нам тоже сегодня показали, что ей это делать не нужно, она этого не будет делать никогда, ни при каких условиях.
Третий вариант – когда изменятся условия в виде цен на нефть – ну, это самый популярный сегодня, самая популярная штучка, но опять же сегодня было показано, и достаточно убедительно, что у власти есть «подушки безопасности», и что скорей всего эти условия не изменятся достаточно сильно, и скорее всего, она построила огромное количество предохраняющих механизмов в виде тех же субститутов, которые ее спасут. И получается, что эта система устойчива до невозможности, и она измениться может только в том случае, если она рухнет вся целиком. Как Советский Союз. Вся. По частям не получится. А представление о том, что…
То есть вот эта самая картинка, она модерновая до невозможности. Власть – народ, между ними четкие, монополистически выстроенные институты взаимодействия – в виде выборов, политических партий и так далее – это не работает, мы это знаем. Но из этого нет никакого выхода. Реальный выход только один – нужно интерпретировать этот политический режим иным образом. Пора перестать его воспринимать в этой старой, ультралиберальной парадигме «власть – общество», «власть – народонаселение». Пока мы будем воспринимать это таким образом, разговор будет сводиться к тому, что или всё, или ничего.


Владимир Милов: Спасибо. Коллеги, я думаю, что мы буквально по две фразы дадим участникам панели для заключительного слова, и будем уже завершать. Наверное, Александр, с Вас начнем?


Евгений Гонтмахер: Коллеги, я как член оргкомитета этих чтений понял, какая будет следующая тема. Через полгода, независимо от того, будет ли Михаил Борисович на свободе, или нет (надеюсь, все-таки будет) – следующие наши, Шестые чтения. Их тема очень простая и, мне кажется, понятная: надо поговорить о пространстве свободы. Надо поговорить, видимо, о тех силах, которые способны этот очень жесткий статус-кво, который сложился у нас, сменить на другой статус-кво, основанный на демократических институтах. Есть такая жидкость, она продается в магазине, которую заливаешь в раковину, чтобы там она разъела засор. Я бы хотел, чтобы мы в следующий раз поговорили про эту жидкость, разъедающую пространство несвободы и увеличивающую пространство свободы. Это первое.
И второе. Я повторю то, что говорил на прошлых чтениях. Все эти разговоры – про либерализм и так далее – это позавчерашний день. Потому что здесь сидят люди разных убеждений: и либералы, и социал-демократы, наверное, есть даже консерваторы. Но речь должна идет о демократических институтах, которые не имеют идеологической окраски. Институты – это механизм взаимодействия между всеми теми, кто здесь живет. Либо институты есть, либо есть субституты, как было сегодня сказано. Это действительно надо одно от другого отличать. И поэтому пространство свободы, о котором, я надеюсь, мы будем говорить в следующий раз, не имеет идеологической окраски – левые, правые и так далее. Окраска очень простая – мы хотим либо действительно демократию, либо хотим, чтобы тут все развивалось по-прежнему, «по понятиям». Не потому, что кто-то с кем-то где-то договорился, а потому, что это логично вытекает из интересов страны, кстати. Либо мы хотим все оставить, как есть, и получить – ну, мне всегда говорят, что я пугаю кого-то, – не хочу пугать в очередной раз, вот, чтобы мы этого не получили.

Борис Дубин: Спасибо. Поскольку дело к концу, то для подытоживания лишь несколько тезисов. Из того, что мы сегодня услышали, ясно что в нынешней ситуации мы не имеем дела со стабильностью,и это очень важно. Ключевое слово двух сроков Путина и риторика, на которой Путин в образе Медведева пытался продлить дальше этот режим, сегодня не работают. Это показал кризис, это показывают последние катастрофы, происходящие буквально на территории всей страны, это показывают настроения, которые есть сегодня у большей части населения, и не только населения, но и так называемых продвинутых, элитных и тому подобных групп. Но, вместе с тем, я не вижу в этом предвестья катастрофы. Извините, отошлю к старому анекдоту: «Ну, ужас, но не ужас, ужас!» В этом пункте я не соглашусь с уважаемым мною Владимиром Миловым, отметившим, что россияне не жили в условиях ухудшения. Девяносто второй, девяносто третий год прошли? - прошли. Девяносто восьмой, девяносто девятый прошли? – прошли. Две тысячи восьмой, две тысячи девятый проходим? – проходим. Режим адаптируется. Мне кажется, ключевое слово здесь – именно адаптация, не катастрофа, не предвестие революции, а именно адаптация. Второй тезис. По-моему, мы не имеем дела со сложностью институционального, политического, экономического устройства. По-моему, мы имеем дело с громоздкостью. Адаптирующиеся системы – это системы, делающие все более громоздкие приспособления для того, чтобы просто существовать. Вчера нужно было громоздить вот это, завтра нужно будет что-то в триста раз более громоздкое. В конце концов, отчего развалился Советский Союз? Не буду перечислять все причины. Конечно, с одной стороны, это просто паралич крайне громоздкого, неповоротливого устройства, неспособность реагировать, невозможность дальше двигаться. А с другой – полное равнодушие всех. В этом смысле, был не взрыв, а всхлип, по известной фразе Элиота, ну, или хнык – у других категорий населения. Но ведь, вспомните, никто пальцем не шевельнул в его защиту, как никто пальцем не шевельнул, чтобы его разваливать. Накопилось – именно потому, что не было дифференциации, именно потому, что не было институционализации, именно потому, что не было механизмов связи между разными группами, силами, уровнями общества и так далее, и так далее. Результат – системный паралич, отказ всех органов.
Я думаю, что в условиях тотального недоверия, когда людей, группы людей могут соединять или полная изоляция, или тотальная коррупция, ничего другого выйти и не может. Привычка и порука, безучастие и безответственность – плохой социальный материал. Теперь о сроках. От 7 до 15 лет, которые, как упоминалось, режим скорее всего может просуществовать на тех ресурсах, которые у него есть сегодня, - это примерно срок от 68-го до 84-85-го года. Что ж, вполне возможно, дело будет обстоять именно так, по крайней мере – исторический прецедент есть. Те, кто имеет впереди 7, 15, 25, 45 и так далее лет, могут надеяться. Те, у кого их нет, – скорей всего, нет. Проблема в другом – не в надеждах на завтра, а в действиях сегодня. Вот, собственно, и всё. Спасибо.


Георгий Сатаров: Я хотел бы отнестись к сказанному сейчас. Там не адаптивность была. Там было наращивание громоздкости – это не адаптивный механизм. А это механизм девальвации единственного ресурса, которым они владели – будь то сила, будь то создание комитетов, чего угодно. Но как раз отсутствие дифференциации институтов – это отсутствие механизмов адаптивности, ровно то же самое и для нынешнего режима.
Но я хотел бы о другом сказать, я хотел бы отнестись к тому, что говорила Татьяна Евгеньевна Ворожейкина, мне очень понравилась эта ее идея о нынешнем режиме как продукте разложения советского режима.


Татьяна Ворожейкина: Это Гудков говорил!


Георгий Сатаров: А?.. Кто говорил? Гудков говорил? Ой, здорово! Спасибо. А Вы мне тоже чем-то понравились. (Смех в зале). Я потом вспомню, чем.
Так вот. Идея очень хорошая, и действительно, это уникальное обстоятельство. Но тут еще уникально, что, во-первых, это разложение уникального предшественника, правильно? Советский режим был уникален сам по себе. А во-вторых, на это разложение, как мы это с Мишей Делягиным обсуждали, он, на мой взгляд, справедливо заметил, что тут одновременно запашок, который мы-то на самом деле очень тонко улавливаем в силу заинтересованности, разложения либерально-демократического режима одновременно. И это такая смесь, довольно гремучая. И нам от этого запаха отмыться всем тяжело, о чем справедливо говорили здесь ораторы из Перми.
В результате процесса разложения создается некая особенность, очень интересная, но она не в сфере управления – она в сфере эстетики, прежде всего. И когда мы говорим о наших эстетических разногласиях с этим режимом, повторяя великого предшественника, перефразируя немного, это абсолютно правильно, ведь это уголовная эстетика. И второе – это различие в практиках с советским режимом, порожденное этим разложением. Если пользоваться его эстетикой, его терминологией, есть такое блатное выражение – «ты что, в натуре, берегов не видишь?» Это все проявляется в воровстве, во вранье, в хамстве – во всей этой уголовной эстетике они не видят берегов. У советского режима были ограничители. У одних ограничителем была КПСС, у других – ЦК, у ЦК ограничителем была та собственная идеология, которую они нам впендюривали, но, тем самым, они становились жертвой этого впендюривания, потому что они были вынуждены соотносить себя с этой идеологией. У этих – берегов нету в принципе.
И это страшно. Я человек по натуре совсем не мирный. Мне приходилось приучать себя к тому, чтобы сдерживать свои разрушительные инстинкты в общении с людьми. Но мне страшно, когда я слышу призывы к революции, слова о революции. Да, мы пережили революцию, и ничего. Это была великая буржуазная русская революция конца ХХ века, или, как говорил Салмин, первая великая постиндустриальная революция. Пережили. Но при совершенно другом режиме.
Это режим не власти, это надо понимать. Это режим банды. Это другая психология. Банда, которая сейчас не страшна, пока она притворяется властью или вынуждена притворяться властью. Но прижатая к стенке – она перестанет притворяться властью, и мы обязаны это иметь в виду.


Владимир Милов: Да. Спасибо. Я, если позволите, коллеги, тоже два слова вставлю.
Прежде всего, да, действительно, я согласен, что у этого режима есть большой запас прочности, в том числе и в отношении общества к ситуации и в его адаптивности. Но у меня призыв ко всем нам – не злоупотреблять инерционным сценарием, экстраполяцией того, что мы знаем и видим сегодня. Да, режим силен, да, есть значительная тенденция поведения общества, которая не конфронтационна с этим режимом и обусловливает эту неконфронтационность наших граждан. Но я согласен с Гайдаром, который недавно давал интервью «Новой газете», приуроченное к выходу своей книжки, который абсолютно правильно говорит, что, когда у нас происходили какие-то обвальные события политические, их буквально за месяц до этого никто не ждал.
Я хочу напомнить, что мы с вами проспали, абсолютно проспали становление вот этого режима. Лет восемь назад, когда это дело шло уже полным ходом, мы думали, что, ну, так, речь идет о некоторых косметических изменениях, некотором укреплении власти после хаоса – кстати говоря, терминология эта была модная еще в конце 90-х годов, она вовсе не Путиным придумана. Нам казалось, что думские выборы 2003 года – это так, досадная осечка, а вот в 2007-2008 годах будет какая-то, относительно конкурентная передача власти. Мы абсолютно проспали становление того режима, который у нас есть сегодня.
Я думаю, очень важно говорить о тех альтернативах, которые, безусловно, будут и есть, и не зацикливаться на экстраполяции той ситуации, которую мы вокруг себя видим сегодня, а то я вижу вот эти пессимистические настроения, что гипс снимают, клиент уезжает, и давайте сдаваться все пойдем. Не надо этого делать, надо думать об альтернативах, упражняться в этом, и для этого, собственно, мы все здесь собрались.
И последнее, это что касается ремарок Мариэтты Омаровны по поводу мистера Х и мистера Y. Вы знаете, есть глубокое подозрение, которое никто пока так и не смог опровергнуть, что на самом деле это – один и тот же мужик. И, хотя физически это разные люди, но вот тот, которого называют мистером Y, он настолько связан неформальными, непубличными обязательствами перед мистером Х, что как бы нам некоторые ни пытались разрисовать с трибуны, что между ними есть трещина, и надо в нее бить, на самом деле не факт, что там эта трещина есть. Поэтому, если мы ее увидим, я первый лично брошусь долбить эту трещину, но, честно говоря, то, что я наблюдал до сих пор, пока не позволяет мне сделать такого вывода. Из чего следует, что вывод простой – КПД будет в другой деятельности, в том, чтобы предложить российскому обществу альтернативу. Мы сегодня очень ограничены в возможности ее донести, но это гораздо более в долгосрочном плане полезное действие, чем пытаться искать черную кошку в комнате, где ее нет. А именно, различия между мистером Х и мистером Y – пока не доказано, что они вообще существуют. Здесь, конечно, надежда – это прекрасное чувство, но я бы не обольщался.

Коллеги, у меня большая благодарность ко всем. Мне кажется, сегодня был интересный день, я вот весь день здесь провел и много интересного услышал, и думаю, что коллеги разделят мое мнение. У меня просьба к Татьяне Ворожейкиной выйти для заключительного слова от организаторов конференции.

Татьяна Ворожейкина: Спасибо. У меня, конечно, очень большое искушение отреагировать на то, что говорилось на второй и в особенности на последней сессии, но поскольку я выступаю от имени и по поручению Оргкомитета, я этого делать не буду, удержусь. Я скажу только две содержательные вещи и еще несколько.
Что касается содержательных вещей, то вот эта конференция – Пятые Ходорковские чтения – замышлялись как анализ природы и ресурсов режима. Мы думали, что начнем с общего представления о режиме, затем, на второй сессии, дезагрегируем его на некоторые функциональные особенности, и третья сессия должна была, по замыслам организаторов, стать синтетической – увидеть взаимоотношения этого режима с обществом, населением, и, соответственно, какие-то трещины или отсутствие их. Я думаю, что все это получилось, кроме, пожалуй, одного зияния, связанного с болезнью А. Аузана. Это то, что у нас отсутствовала очень важная тематика, это, условно говоря, для чего нужно право этому режиму и как он с ним обходится? Правовая сфера выпала, но по причинам естественным. А так, мне кажется, что всё получилось. К моему большому сожалению, это получилось гораздо лучше, чем на двух предыдущих чтениях, когда мы пытались глядеть в общество. То есть делать ровно то самое, к чему нас призывали Игорь Аверкиев и Евгений Шлёмович Гонтмахер. А то обстоятельство, что мы вновь призваны поглядеть на это общество, радует. Ну, вот, я лично несколько травмирована этим, потому что я до сих пор не знаю, то ли дело с обществом, то ли дело с нами? Вот, может быть, если мы займемся этим на следующих чтениях, мы, наконец, на этот вопрос ответим.
Одно только я скажу по существу, в ответ на последние слова Владимира Милова, что мы проспали становление авторитарного режима. Как говорил Атос: «Когда вы говорите такие глупости, Портос, говорите их от своего имени». Я хочу вспомнить здесь только о том, что писал в это время Юрий Александрович Левада. Он с конца 90-х годов писал об усилении авторитарных тенденций. То есть были предупреждения. Владимир, только вы не обижайтесь, я хочу сказать, что здесь вопрос в запросе не только общества, но и той либеральной среды, которая была готова или не готова такие вещи слышать.
Следующее соображение, которое мне хотелось высказать, это относительно жанра Ходорковских чтений. Этот жанр, как мы все видим, колеблется между двумя ипостасями – между научной конференцией и некоторым подобием митинга. Вот две последние конференции, в особенности самая последняя, они даже были организованы, если вы помните, по-другому – как митинг. Было недовольство. И не в связи с этим недовольством, а в связи с каким-то внутренним, вот эта конференция была организована максимально близко к научной конференции, может быть даже слишком. Я думаю, что это естественные ограничители. И то, что на этих чтениях в той или иной мере звучали призывы оставить слова и заняться делом, они понятны, но эта конференция была ориентирована на понимание, чтобы вот заняться делом… Но не здесь же, в конце концов, этим заниматься!
Я благодарю всех докладчиков. Мне было сегодня безумно интересно. На мой взгляд, все доклады были на очень высоком уровне, как и комментарии. Были очень интересные выступления в комментариях.
Я благодарю всех, кто досидел до конца. Я хочу сказать одну вещь. Вообще, либеральная публика страдает одним нарастающим дефектом. Это то, что люди ходят на все более короткие заседания, а в основном на свои выступления, после которых они уходят. Так вот, я хочу сказать, что тем самым логика совместного осмысления нарушается. Поэтому я с особой признательностью обращаюсь к тем, кто до сих пор здесь. И, я бы сказала, последняя по месту, но не последняя по значению, это благодарность тем людям, благодаря которым все это произошло: организаторам этой конференции, которые обеспечивали всю логистику и техническую поддержку – Галине Козловой, Елене Жемковой и Даше Соболевой. И благодарность Алексею Петровичу Кондауру за то, что мы имеем физическую возможность здесь собираться, и, надеюсь, будем продолжать. Спасибо всем!

Добавить в Google Calendar

Партнёры
Международный Мемориал Институт национальных проектов Фонд «Информатика для демократии» (ИНДЕМ)
Показать январь